Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

разгадать тайну этого исчезновения, он так и не находил ответа. Он был взбешен и гнал каждого, кто только к нему приближался. Неудивительно, что я также избегал общаться с ним. Но мне не было скучно, так как скопилось достаточно дел, которые нужно было выполнить. Прежде всего купить лошадь для Амада, затем сходить к своей пациентке, которую я крайне редко навещал.

Перед дверью дома моей больной стоял оседланный мул, предназначенный для женщины. В передней стоял отец девочки, обрадовавшийся моему приходу.

Больная сидела выпрямившись, ее щеки снова порозовели, а глаза были как у совершенно здорового человека. Около ее кровати стояли мать и прабабушка. Прабабка уже приготовилась уезжать: она повесила на свое белое одеяние черную, похожую на пальто накидку, на голову надела черную чадру, откидывающуюся на спину. Девочка сразу протянула мне руку:

— О, я благодарю тебя, эфенди, теперь уже ясно, что я не умру!

— Да, она будет жить, — сказала старуха. — Бог и Пресвятая Дева Мария благословили твою руку и направили ее по верному пути — и сохранили для меня жизнь той, кто дороже всех прочих богатств на свете. Я не буду предлагать тебе богатство, золото — ты богатый эмир, у которого есть все, что ему понадобится; но все же скажи мне, как могу я отблагодарить тебя, эфенди?

— Хвали не меня, а Господа, это будет вернее, только Божья воля и чудо спасли твою девочку.

— Я буду молиться и за тебя, эфенди. Молитве женщины, которой недолго осталось жить на этом свете, Бог непременно внемлет. Сколько еще ты будешь в Амадии?

— Уже недолго.

— А куда ты отправляешься?

— Этого никто не должен знать, есть для этого причина. Тебе же я скажу одно: мы будем скакать на восток.

— Так ты едешь в том же направлении, что и я. Мой мул уже ждет меня перед домом. Может быть, мы больше никогда не увидимся, потому благословляю тебя я, старая женщина, которая не может дать тебе ничего больше и лучше. Но могу раскрыть тебе один секрет, который тебе, возможно, пригодится. Скоро настанут худые времена для Востока, и вполне возможно, что это коснется и тебя. Если же ты в своей беде окажешься между Ашиетой и Гундиком, последней деревней перед Тхомой, и никто не сможет тебе помочь, то скажи первому встречному, что тебя охраняет Рух-и-кульян — пещерный дух. Если же первый встречный не поймет, обратись ко второму, третьему, пока ты не найдешь человека, который тебя поймет.

— Рух-и-кульян? Пещерный дух? Что это за странное имя? — спросил я столетнюю женщину.

— Этого тебе никто не сможет сказать.

— Ты же говоришь о нем и не можешь меня просветить!

— Рух-и-кульян — существо, которое никто не знает. Оно то там, то здесь — повсюду, где только есть нуждающиеся в помощи, которую они заслуживают. Во многих деревнях есть место, где с ним можно говорить в определенное время. Туда в полночь идут нуждающиеся в помощи и поверяют ему все свои сокровенные желания. После этого оно дает совет и утешение, хотя иногда может грозить и наказывать. Иной человек, облеченный властью, покорно делает то, чего желает от него пещерный дух. При чужом человеке никогда не говорят об этом существе, только праведные и друзья могут знать, где оно находится.

— Тогда твой секрет мне не пригодится.

— Почему?

— Мне не откроют секрет, где его найти, хотя и поймут, что я знаю его имя.

— Тогда скажи, что это я рассказала тебе о нем, и тебе назовут место, где оно бывает. Мое имя знакомо по всем окрестностям Тиджари, а правоверные знают, что они могут доверять моим друзьям.

— Как звучит твое имя?

— Меня зовут Мара Дуриме.

За этим, несомненно, скрывалось нечто таинственное, но это было так по-литературному расхоже, что я не придал ни малейшего значения ее словам. Простившись со всеми, я отправился домой. Там творилось нечто невообразимое; на кухне громко кричали. Старой Мерсине, должно быть, что-то явно не пришлось по вкусу, что она с удовольствием выражала всеми доступными ей средствами. При таких обстоятельствах мне могла пригодиться или навредить любая мелочь. Я вошел и сразу увидел, как Мерсина читает поучительную проповедь смельчаку Селиму-аге. Она угрожающе размахивала перед ним руками; он стоял, опустив глаза, как ученик, получающий нагоняй от наставника. Увидев меня, Мерсина сразу бросилась ко мне:

— Ну-ка, посмотри на Селима-агу!

С повелевающим выражением лица она указала на бедного «ученика», я повернул голову вполоборота, чтобы видеть грешника.

— Этот человек — ага арнаутов? — спросила она.

— Да.

Я сказал это голосом, в котором сквозила уверенность, но как раз этот тон окончательно вывел ее из себя.

— Что?! Значит, и ты считаешь его командиром смелых арнаутов? Я скажу тебе, кто он есть: ага трусов!

Селим-ага открыл глаза и попытался выразить ими протест. Это ему удалось довольно хорошо.

— Не серди меня, Мерсина, ты же знаешь, каков я во гневе, — сказал он.

— Что это вы ссоритесь? — осмелился я спросить.

— Это те самые пятьдесят пиастров, — ответила Мерсина и с презрительным выражением лица указала на землю.

Там лежали две серебряные монеты по двадцать пиастров и одна такая же в десять пиастров.

— Ну и что?

— Деньги от мутеселлима.

Теперь я знал, в чем дело, и спросил:

— За что?

— За арест макреджа. Ты, кстати, знаешь, сколько у него было?

— Приблизительно двадцать четыре тысячи пиастров.

— Тогда Селим-ага сказал мне правду.

— Это невообразимо огромная сумма, которую комендант отнял у макреджа, а моему бравому Селиму-аге досталось всего лишь пятьдесят пиастров.

Когда она гневно обличала коменданта, ее лицо напоминало взбешенный восклицательный знак. Она двинула ногой монеты в сторону и спросила меня:

— А ты знаешь, что сделал этот Селим-ага?

— Что?

— Он просто взял деньги и ушел, не сказав ни слова. Спроси его, не лгу ли я!

— Что мне оставалось делать? — взвизгнул Селим-ага.

— Брось ему эти деньги в морду! Я бы это сделала наверняка! Не так ли, эфенди?

— Вполне допускаю такое, — сказал я, не солгав ни на йоту.

Она наградила меня взглядом, полным благодарности, и задала мне новый вопрос:

— Селим-ага должен вернуть деньги?

— Нет.

— Нет?

Я обратился к Селиму-аге:

— Ты подписывал тот список, который комендант должен отправить в Мосул?

— Да.

— Сколько он там указал?

— Четыреста пиастров золотом и восемьдесят один пиастр серебром.

— И больше ничего?

— Абсолютно.

— И перстни, и часы не указаны?

— Не указаны.

— Комендант — твой начальник. Не годится вам враждовать друг с другом; то, что ты взял деньги, хорошо. Ты помнишь, что я тебе обещал?

— Помню!