Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

не видел его никогда прежде, пока мы не зашли в твою тюрьму! Хаджи Линдсей-бей не знает турецкого, и арабского тоже, а его толмач мог не очень хорошо изъясняться по-английски. Кто знает, что услышал этот мужчина и как понял. Может быть, хаджи рассказывал ему какую-нибудь сказку.

— Но он же не говорит!

— Тогда ему еще можно было говорить. Он еще не давал обета.

— Тогда пошли. Я тебе покажу еще одного свидетеля.

В дверь постучали, и арнаут впустил Халефа, которому я сообщил, что не имею ничего против обыска в доме, и добавил:

— Я докажу мутеселлиму, что я его друг. Пусть люди осмотрят весь-весь дом, пусть не останется ни одного места, которого они бы не видели. Ну, иди теперь!

— А ты?

— Я к мутеселлиму.

— Скоро придешь?

— Еще не знаю.

— За один час можно много сделать, много о чем поговорить. Если ты за это время не вернешься, мы придем сами за тобой.

Халеф ушел, и у коменданта появились нотки сомнения. Мой маленький, мужественный Халеф показался ему опасным и внушительным. В приемной его селамлыка томились слуги и чиновники. Комендант подозвал знаком одного из них, и он вошел к нам. Мы уселись, но мне, однако, не дали трубки.

— Вот тебе этот человек! — указал мутеселлим на вошедшего чиновника.

— Кто это?

— Он тебя видел.

— Где?

— На улице возле тюрьмы. Ибрахим, расскажи ему все.

Чиновник между тем уже понял, что я еще не арестован, и, бросив на меня недоверчивый взгляд, рассказал:

— Я шел от дворца, господин. Уже было темно, когда я открывал свою дверь. Только хотел ее закрыть за собой, как послышались торопливые шаги; я пригляделся и увидел двоих очень быстро идущих мужчин: один тащил за собою другого, с трудом хватающего воздух от усталости. За углом они исчезли, и я тут же услышал, как вскрикнул ворон.

— Ты узнал обоих?

— Только этого, эфенди. Хоть и было темно, но по его фигуре я догадался, что это именно он.

— А как выглядел другой?

— Он был меньше ростом.

— Они тебя видели?

— Нет, я же стоял за дверью.

— Можешь идти! Ну, эмир, что ты сейчас скажешь!

— Я же целый вечер провел с тобой.

— Тебя не было несколько минут, пока ты ходил, чтобы взять лампу у стражников. За эти минуты, как мне думается, ты и увел заключенного, причем сделал все это так поспешно, что мы ничего и не заметили.

Я засмеялся.

— О, мутеселлим, когда же ты научишься искусству дипломатии! Я думаю, что тебе нужно дать еще укрепляющего. Можно мне спросить тебя?

— Говори.

— У кого был ключ от внешней двери тюрьмы?

— У меня.

— Мог ли я сам войти, если бы я захотел?

— Нет, — помедлив, ответил он.

— С кем я пошел домой?

— С Селимом-агой.

— Он выше или ниже меня?

— Ниже.

— И теперь, Селим, я задаю вопрос тебе: мы плелись как улитки или шли быстро?

— Быстро, — ответил ага.

— Мы держались друг за друга или нет?

— Держались.

— Мутеселлим, может ли ворон, испугавшийся и закричавший во сне, иметь какое-либо отношение к беглецу?

— Эмир, все великолепным образом сходится, — отвечал мутеселлим.

— Нет, не все сходится. На самом деле все так просто и естественно, что я даже пугаюсь скудости и ограниченности твоих мыслей! Мне страшно за тебя! У тебя был ключ, никто не мог выйти наружу, это я уже понял. Я шел вместе с агой домой, к тому же именно по тому переулку, где живет этот человек. Это ты тоже принял к сведению. И на основании рассказа, способного лишь меня оправдать, ты хочешь посадить меня в тюрьму? Я был твоим другом. Я дарил тебе подарки, я сделал так, чтобы макредж, пленение которого сулит тебе признание и благоволение, очутился в твоих руках; я давал тебе лекарство, чтобы порадовать твою душу. И за все это ты собираешься лишь упрятать меня в тюрьму! Мне больше нечего сказать! Я разочаровался в тебе! И кроме того, ты не веришь даже аге арнаутов, хотя тебе известна его верность и ты знаешь, что он будет за тебя до конца, даже если при этом он может потерять свою жизнь.

Селим-ага стал на несколько дюймов выше.

— Да, это так! — горячо заверил он, ударив по сабле и вращая глазами. — Моя жизнь принадлежит тебе, господин. Бери ее!

Больше доказательств не потребовалось, комендант протянул мне руку и попросил:

— Прости, эмир! Ты оправдан, и я не буду обыскивать твою комнату!

…Наконец я покинул коменданта и мог вернуться к своим спутникам. До этого я наткнулся на отделение арнаутов, трусливо расступившихся, чтобы пропустить меня. В двери стояла Мерсина с пылающим от гнева лицом.

— Эмир, где-нибудь было уже что-либо подобное?

— Что именно?

— А то, что мутеселлим приказывает обыскать дом своего собственного аги?

— Этого я поистине не знаю, о ангел этого дома, ведь мне еще ни разу не приходилось быть агой арнаутов.

— А ты знаешь, что они здесь искали?

— Что же?

— Убежавшего араба! Искать беглеца у надзирателя! Вот придет Селим-ага домой, я все ему выскажу, что бы я сделала на его месте.

— Не ругайся на него. У него достаточно проблем и без тебя.

— Что такое?

— Я уезжаю.

— Ты? — Она сделала испуганное лицо.

— Да, я поссорился с мутеселлимом и не хочу жить там, где он повелевает.

— Аллахи, таллахи, валлахи! Господин, останься, я заставлю этого человека обходиться с тобой почтительно.

Я бы не отказался увидеть, как бы она исполнила свое обещание. Но, естественно, она обещала невозможное. Поэтому я поднялся наверх, оставляя Мерсину внизу, с ее возгласами недовольства, походившими на раскаты грома.

Вверху, перед лестницей, меня ждал башибузук.

— Эфенди, я хочу с тобой попрощаться!

— Войди ко мне, прежде чем попрощаться, я хочу тебе заплатить.

— О, эмир, мне уже заплатили.

— Кто?

— Человек с длинным лицом.

— Сколько он тебе дал?

— Вот.

С сияющими от радости глазами он полез в сумку, сплетенную из ремней, и вытащил полную пригоршню серебряных монет.

— Все равно пошли. Если дело обстоит так, то я заплачу тебе за осла.

— Аллах керим, я же его не продаю! — вскричал тот испуганно.

— Ты не понял, я всего лишь хочу заплатить и ему за посильное участие в наших делах.

— Машалла, тогда я иду!

В комнате я дал ему несколько рекомендательных писем и еще немного денег; его радость не знала границ.

— Эмир, у меня еще никогда не было такого хорошего эфенди, как ты. Я хотел бы, чтобы ты был моим капитаном, или майором, или даже полковником! Тогда бы