Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

После вступления Ананьев перешел к делу: в Советском Союзе установлена строжайшая дисциплина, которой безоговорочно следует подчиняться и новым советским гражданам в Шанхае, а пока же, не теряя времени, они должны взяться за изучение Сталинской конституции.

После официальных речей последовали ответные речи новоиспеченных советских граждан, еще неопытных в практике советского словообмена: они говорили, что рады найти защиту советского правительства, оставаясь жить в Китае.

Ананьев не стал слушать их, прервал и сказал, что они должны немедленно взяться за курс политической подготовки при Советском клубе.

Как ни странно отметить, первое место в очереди у дверей советских консульств заняли видные фигуры в общественной жизни дальневосточной эмиграции, старые кадровые офицеры, лица ультраправых взглядов, недавние еще яростные поклонники «нового порядка» нацистского и японского вариантов, бывшие служащие японских разведывательных органов, полиции, жандармерии и других служб, журналисты, газетчики, сотрудники эмигрантской печати от либерального до самого крайнего, антисемитского и погромного направления. К последним надо прибавить и сотрудников японских газет на русском языке, издаваемых японскими военными миссиями и жандармскими отделами.

Каждая из этих групп имела свои особые причины и побуждения, чтобы, опережая других, очутиться во главе очередей у советских консульств. Старых кадровых офицеров, неискушенных в политике, все годы эмиграции веривших в возвращение старого порядка и теперь увидевших советских офицеров и солдат почти в той же самой форме, с которой они так тяжело расстались после крушения Белого движения, привела на советскую сторону непоколебимая уверенность, что в России наступило национальное возрождение. За этим трагическим ослеплением легко проследить наличие таких добрых и благородных чувств, как патриотизм, национальная гордость, желание служить родине, «выздоровевшей после мучительной затяжной болезни».

Среди лидеров общественной и политической жизни, перешедших на советскую сторону, одной из главных движущих сил было честолюбие, непреодолимое желание продолжать видную руководящую роль. Эта группа так же заблуждалась, как и первая, и ее заблуждение вполне простительно. К этой группе примыкали некоторые писатели, поэты, журналисты из эмигрантского стана, поверившие, что в новой России они найдут Россию своей юности, которой они посвятили страницы прозы и строки поэзии.

Для некоторых переход в советское гражданство был следствием прямого расчета и выбора меньшего зла. Это не означало, что в представлении этих лиц советский концлагерь выгоднее выделялся по сравнению с китайской тюрьмой. Здесь, на этом конце, концлагерь представлялся чем-то отдаленным, понятием отвлеченным, поэтому вероятность попасть в него казалась сравнительно ничтожной. Китайская же тюрьма с предварительным заключением, следствием и судом, в котором правили пристрастность и озлобленность, была реальностью и почти обязательным уделом.

Это взвешивание, выбор меньшего зла, изворотливость в выходе сухим из воды занимали тех, кто службой в японских разведывательных и других учреждениях нажил себе множество врагов среди дальневосточной эмиграции и правительственных кругов Китая. Для них советская сторона была не только убежищем, но зачастую и новым поприщем, на котором можно применить свое старое занятие. Переход из одного крайнего лагеря в другой их не смущал.

Крайности сходятся, нигде эта истина не оправдывается лучше, чем в политике. В конце концов, оба строя – нацистско-японский и коммунистический – кровные братья.

Не смущал этот легковесный переход из одного лагеря в другой и советские власти. Им совсем уже нельзя приписать щепетильность в политических делах. Люди тоталитарного мышления и привычек для них более приемлемы, чем люди других политических течений. Принимая их и избавляя их от опасности расплаты за деятельность во время японской оккупации в Китае, советские власти ставили их в полную зависимость от себя и превращали их в своих верных и преданных слуг.

«Рядовая эмигрантская масса с каким-то тайным ужасом наблюдала, как „столпы“ эмигрантской общественности, журналисты, писатели и поэты, выбирали советские паспорта, как общественные деятели монархического и фашистского направления становились советскими гражданами, заполняя тощий до того Клуб советских граждан, где говорились патриотические речи, где шла провокация об эволюции и где уже стала вестись запись на возвращение на родину»[327].

Эмигрантские вожди, политические и общественные деятели, бросившиеся по различным соображениям в советские консульства, потянули за собою рядовые эмигрантские массы. Списки лиц, заявивших о желании перехода в советское подданство, с каждым днем украшались хорошо известными именами: бывший российский консул в Ханькоу Токмаков, полковник Астафьев, бывший при Ставке государя во время Первой мировой войны, гвардейский полковник Н.М. Яковлев, полковник З.П. Яковлев, видный деятель Казачьего союза, глава Союза младороссов лейтенант Императорского флота Н.А. Вильгельминин, атаман Донской станицы Степанов, атаман Забайкальской станицы Попов, правая рука Родзаевского по работе в фашистском союзе Г.В. Тараданов, секретарь Украинской громады А.Н. Ваисович.

Эти списки можно продолжать до бесконечности. За ними пошли кадровые офицеры, генералы, полковники, капитаны, участники и герои Первой мировой войны и Гражданской войны.

В церковном мире переход на советскую сторону начал архиепископ Виктор, за ним потянулись другие священнослужители из эмигрантского стана, в котором осталось малое число священников, верных Заграничной церкви и ее главе в Китае архиепископу Иоанну Шанхайскому.

В литературно-публицистическом мире на советскую сторону перешли, за малым исключением, все эмигранты-писатели и журналисты: Л.В. Арнольдов, редактор газеты «Шанхайская заря», К.А. Лобачев, редактор «Шанхайской вечерней зари», Н.П. Кобцев, редактор «Харбинского времени», японской газеты на русском языке, П.А. Савинцев, редактор «Дальневосточного времени», японской газеты на русском языке, правая рука капитана Куроки, один из верных деятелей его «кабинета» и один из первых прояпонских деятелей, бросившихся спасать свое положение на советской стороне, Б.С. Румянцев, один из основателей фашистского союза в Харбине вместе с К. Родзаевским.

В 1936 году Румянцев был назначен в особую комиссию по расследованию деятельности маньчжурской боевой организации ВКП(б); перейдя в советское гражданство, Румянцев стал активно сотрудничать в советских организациях, был избран на пост вице-председателя Ассоциации советских граждан. Его ранняя тренировка в качестве фашистского оратора оказалась весьма полезной, но его доклады теперь были о Сталинской конституции, советском правосудии, идеальной форме советского варианта демократии и т. д.

Ю.А. фон Штраус, занимавший в правительстве адмирала Колчака большой пост, в Шанхае сотрудничал со многими газетами, включая «Дальневосточное время», и стал основателем журнала «Сегодня». Штраус установил связь с ТАСС еще во время войны.

А.И. Вейс, известный на Дальнем Востоке журналист, бывший секретарь иркутского губернатора по отделу печати, был сотрудником многих эмигрантских газет.

В.С. Валь-Присяжников, сотрудник газеты «Слово», редактировал журнал «Прожектор».

М.А. Галкин был сотрудником ряда газет, включая «Дальневосточное время»…

За исключением немногих, они были еще недавно в антикоммунистическом стане и могли остаться в нем и затем расселиться по другим местам российского рассеяния, но предпочли