Двор призрачных сердец - Элис Нокс

Молодой, прекрасный, как все его рода. В воде его тело было иным, чешуйчатым, змеиным, чудовищным, способным вырасти до гигантских размеров, но здесь, на берегу, он выглядел почти обычным мужчиной фейри.

Почти.

Он шёл по воде, как по твёрдой земле, и капли стекали с его обнажённой кожи, искрились в утреннем свете, словно жемчужины.

Она замерла.

Он тоже.

И мгновение между ними растянулось до вечности, полное чего-то тяжёлого, неизбежного, будто сама судьба, что она ткала столько лет, вдруг обернулась против неё.

Он смотрел на неё долго, не мигая, и в фиолетовых глазах плескалось что-то голодное, жадное — нечто, что заставило ткачиху отступить на шаг, прижав ладони к груди, точно пытаясь защититься от взгляда, что раздевал её, проникал под кожу, видел не тело, а саму суть.

— Он был молод, горяч. Не знал, что значит отказ. И когда увидел её — прекрасную, недоступную, священную — захотел так сильно, что разум помутился.

Он шагнул к ней уверенно, словно хищник, что загнал добычу в угол, — и ткачиха попятилась, качая головой, губы шевельнулись, произнося слова, что должны были остановить его, но он не слушал.

Крепко схватил её за запястье, до боли, до синяков, что останутся на тонкой коже, и притянул к себе.

Она закричала.

Но лес был пуст. Никто не услышал.

— Он соблазнял, льстил. Обещал миры, что подарит ей, если она отдастся. А когда она отказала — взял силой.

Образ размылся, будто само прошлое не хотело показывать то, что случилось дальше, но крик ткачихи эхом прокатился по воде, пронзил меня насквозь, и я зажмурилась, не в силах смотреть, хотя глаза были открыты, а сцена разворачивалась не перед ними, а внутри сознания.

Когда образ вернулся, ткачиха лежала на земле — платье разорвано, волосы растрепаны, лицо мокрое от слёз, что текли бесконечным потоком. Он стоял над ней, тяжело дыша, и в глазах мелькнуло что-то похожее на осознание, страх, что приходит слишком поздно.

Она медленно поднялась на колени, и дрожащие руки сжались в кулаки.

Губы раскрылись, и из горла вырвались слова.

Не просто слова. Проклятие.

— Она говорила на языке, что старше богов. На языке, которым ткачихи вплетали судьбы в полотно мира. И каждое слово было нитью, что обвивалась вокруг него, впивалась в плоть, в кровь, в саму суть его существа.

Голос её звучал — низкий, певучий, полный боли и ярости, что накапливались веками в крови её народа, и слова складывались в пророчество, что нельзя было отменить, стереть, забыть:

— Семя твоё станет проклятием, что пожрёт тебя изнутри.

— Дитя, рождённое от насилия и боли, заберёт твою силу по капле.

— Магия твоя станет его наследием и даром, а ты увянешь, как трава под палящим солнцем.

— Век твой будет недолог, ибо дитя заберёт всё, что делает тебя бессмертным и сильным.

— Так сказано, так будет свершено. Пророчество ткачих не знает лжи и не прощает грехов.

— Нить твоя оборвана. Судьба твоя соткана.

— Так говорю я, Вел'анори, чей дар ты осквернил.

— И слова мои — закон. И пророчество моё — истина.

— И не избежать тебе того, что я нарекла.

Слова зазвучали эхом — громче, сильнее, пока не заполнили весь лес, всю реку, весь мир, и фейри отшатнулся, схватился за голову, как будто слова вонзились в череп, как гвозди, прожигали сознание, вплетались в саму суть его существа, становясь частью него, неотъемлемой, неизбежной.

— Заткнись, — прошипел он, голос дрогнул. — Молчи! Возьми свои слова обратно!

Но она не молчала.

Она продолжала петь громче, яростнее, и слова впивались в него, как клыки, вплетались в его судьбу, меняли её, ломали, переписывали заново.

Он бросился к ней, схватил за горло, швырнул в воду, прижал ко дну.

— Заткнись! Замолчи! Не бывать этому! Слышишь?! НЕ БЫВАТЬ!

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него сквозь толщу воды — спокойно, с чем-то похожим на жалость, будто видела его будущее, знала, что проклятие уже впилось в плоть, и ничто не сможет его стереть.

Пузыри воздуха поднялись к поверхности. Движения её замедлились. Остановились.

Он отпустил.

Тело всплыло, безжизненное, и течение подхватило его, понесло вниз по реке, туда, где никто не найдёт, не похоронит, не оплачет.

— Но пророчество осталось.

Фейри стоял на берегу, глядя на свои мокрые, дрожащие руки и в фиолетовых глазах плескался ужас, осознание, что он совершил, и чего это будет стоить.

***

— Он ушёл. Вернулся в глубины. И годы превратились в десятилетия, десятилетия — в века, а пророчество не забылось. Оно жило в нём, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминая о себе каждый раз, когда он смотрел на женщин.

Образы сменились. Коракс был старше, стоял в окружении других, и на шее его висел амулет, который тускло светился синим. Защита. Он больше не прикасался к женщинам без него, боялся. Столетие за столетием — страх, что появится дитя, которое заберёт его силу, укоротит век, превратит бессмертного в смертного.

— Но память коротка даже у бессмертных. Страх притупляется. И однажды он забыл.

***

Граница между Подгорьем и миром людей. Лес. Женщина с тёмными волосами и глазами цвета молодой листвы — собирала ягоды, напевая тихую песню, и случайно перешла черту, которая разделяла миры.

Я знала её лицо.

Боже.

Мама.

Слово разорвалось внутри, выжгло всё остальное.

Она шла по тропинке, не зная, что уже пересекла границу, не видя, как деревья за спиной стали выше, как свет стал зеленоватым, магическим, не замечая, что за ней следят.

Из-за дерева выступил Коракс.

Уже не молодой. Взрослый, покрытый шрамами, которых не было в первой сцене. Столетия прошли с того дня на реке, но глаза остались теми же — фиолетовыми, хищными.

Он смотрел на неё долго, изучал, и на лице появилось выражение голода — не просто желания, а одержимости, которая горела глубже и темнее.

Она обернулась, почувствовав его взгляд, и закричала.

Корзина выпала из рук и ягоды рассыпались по земле. Она бросилась бежать, но он догнал её в три прыжка, схватил, повалил на землю.

— Не кричи, — голос его был жёстким, не терпящим возражений. — Никто не услышит. Мы в Подгорье, человечка. Здесь мои правила.

Она билась, царапалась, отчаянно пыталась вырваться.

— Пожалуйста, — всхлипывала она. — Пожалуйста, отпусти. У меня муж... дети дома...