Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

подруга Берта Цукеркандль, Андре Жермен, Kрюси и после обеда Пенлеве, который по ошибке получил приглашение слишком поздно. Я сидел между мадам Сотро и Андре Жерменом, которые проявили сильную неприязнь к Фрицу Унру. Жермен даже хотел отказать его Kрыльям Ники в каком бы то ни было таланте. Также впоследствии Унру вел себя подло. Одной женщине, которую оклеветал в книге, он написал и предложил «свою дружбу». Kогда Жермен опубликовал статью против Унру, тот написал этой женщине, что должен будет взять обратно свое предложение, если ее друзья продолжат нападать на него. «Это», сказал Жермен, уже едва ли отличимо от шантажа. Мадам Сотро спросила, не глуп ли Унру? Бывают глупые поэты; для лирика глупость даже становится преимуществом, потому что снимает психологические блокировки.

Пенлеве, появившийся около половины одиннадцатого, вскоре отвел меня в сторону и заговорил о последствиях Локарно, затем отвез меня домой и продолжил беседу еще в машине. Kаково было впечатление от Локарно у нас? Я сказал: менее сильное, чем оправдывала бы важность события, потому что оккупация Рейнской области приглушила радость. Пенлеве: но это же очевидно. Ван де Вельде хорошо сказал: любая военная оккупация – как инородное тело в стране. Очень прискорбно, что общественное мнение не позволило немедленно редуцировать оккупацию до неразличимых размеров, чтобы прекратить ее, как только доверие между двумя странами восстановится. Это вопрос доверия. Нужно, чтобы оно восстановилось между нашими странами; тогда оккупация больше не будет иметь основания. Я спросил его, как во Франции относятся к европейскому таможенному союзу. Пенлеве сказал, что нужно к этому прийти, но не дал внятного ответа на мой вопрос, как этот путь представляют во Франции. Финансовый и стабилизационный вопросы здесь всё затмевают. Однако на мой прямой вопрос Пенлеве заметил, что нынешний политический кризис – лишь поверхностный, это острая лихорадка (une fièvre aigue), она закончится – министерство не падет. Проект Думера в некоторых разделах неприемлем, но его можно исправить. Пенлеве, казалось, действительно был убежден, что и он сам, и его кабинет останутся. В Америке перспективы для Франции теперь лучше, чем во время миссии Kайо. Я: вследствие Локарно. Пенлеве: естественно. Рейнское вторжение разрушило престиж Франции в Америке. Помимо материального ущерба, это дело нанесло нам огромный моральный вред. Локарно исправило положение. Европейские страны должны держаться вместе. Он процитировал свои слова в Ниме: краеугольным камнем европейского восстановления остается примирение между Германией и Францией. Всё это он выпалил с энтузиазмом; чувствуется, что сердце действительно этим затронуто. Kогда однажды падут таможенные барьеры, политические границы в значительной степени утратят значение. Я: «Да, но при условии, что к этому добавится еще и справедливое решение проблемы национальных меньшинств. Впрочем, решать ее необходимо на международном уровне, по примеру, скажем, эстонского закона[491], – чудовищное давление режима Муссолини на немецкое меньшинство в Южном Тироле это доказывает».

Пенлеве ответил, что главной опасностью для европейского мира всё более отчетливо становится Италия. И в самом деле, наряду с созданием общеевропейского таможенного союза, вопрос о меньшинствах – ключевой. Если эти два вопроса урегулировать, то границы в Европе потеряют значение, став не важнее, чем нынешние между Нормандией и Бретанью. А из внешних факторов останется неясность с Россией: в какую сторону она двинется – к Европе или к Азии. Впрочем, он уверен, что потребность в инвестициях притянет Россию обратно на Запад.

Возможно, это признак времени, что французский военный министр отвозит на своей служебной машине немца домой. Пенлеве даже вышел перед «Гранд-отелем» и попрощался со мной на улице. Также показательно, что Поль Kлемансо, который с войны избегал встречаться со мной, сегодня вечером пришел на обед и разговаривал со мной, как будто ничего не произошло: смотрите-ка, у вас изменилось лицо, я бы не узнал (я сбрил усы). Затем мы без переходов говорили о музыке, о Фриде, Дягилеве и т. д., как будто в предыдущий раз виделись позавчера.

Париж. 4 января 1926. Понедельник

Утром у Хёша, на которого я немного сердит, потому что он пренебрегает теперь друзьями, видевшими его здесь у себя в тяжелое время и поддерживавшими в обществе, среди прочих, Вильму. «Немного хам», как, к сожалению, большинство немцев. Он сразу начал с того, что спросил: как мне здешний тон? Изменился с моего последнего пребывания, не правда ли? [Дело в] Локарно. Он приписывает себе (может быть, справедливо) значительную долю успеха.

Kогда он после парафирования Лютером[492] договора получил указание догнать поезд, в котором немецкая делегация возвращалась домой, и встретился с ней на базельском вокзале, Цех[493] быстро вышел ему навстречу и сказал, что ему следует продемонстрировать хоть немного оптимизма, так как в делегации царит глубочайшая депрессия. Действительно, Лютер тут же сообщил ему, что в Локарно они ничего не добились, что, собственно, им не следовало бы даже парафировать договоры, так как в Берлине их «разорвут на части». Хёш приободрил его и Штреземана, поехал с ними в Берлин, и там был составлен список пожеланий относительно «ответных шагов»[494], которые необходимо было провести в жизнь любой ценой еще до Лондона[495]. Все перечисленные там пожелания он, Хёш, в переговорах с Брианом, Бертело, Тираром, сталкивая их друг с другом, сумел осуществить в течение недель между Локарно и Лондоном, и даже сверх того – еще одно, которое изначально не значилось в программе: окончательное урегулирование вопроса о разоружении.

Я спросил, как обстоят дела с контролем Лиги Наций над германскими вооружениями? Хёш: этот вопрос в Локарно в последний момент едва не сорвал конференцию. Штреземан поднял его на последнем заседании. В ответ – ледяное молчание. Лютер сказал ему: «Если бы кто-нибудь хоть задницей пошевелил, все бы вскочили и конференция разлетелась бы в пух и прах». Чемберлен[496] спас положение, указав, что этот вопрос касается не их, а Лиги Наций, и что Лига будет решать его в каждом конкретном случае. И Бриан присоединился к этому заявлению. Хёш считает, что идея «элементов стабильности» и контроля окончательно похоронена. Поль-Бонкур с ней больше не пройдет. Но что будет вместо нее – еще не ясно; во всяком случае, назначаемая каждый раз по решению большинства Совета [Лиги Наций] комиссия из разъездных генералов, если появится хоть какой-то повод для беспокойства, ничего не сможет ни увидеть, ни осуществить, поскольку никаких санкций не предусмотрено. Если мы откажемся открыть какую-нибудь казарму, у них не будет средств нас принудить. Собственно, в этом вопросе после Локарно оппозиции больше нет. Даже правое правительство продолжило бы политику Локарно. Бриан в комиссии по иностранным делам палаты разъяснял, что нужно выбирать между «политикой недоверия» и «политикой доверия». Локарно означает последнее, и из этого нужно делать выводы.