Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Мартина на Трафальгар-сквер. Он спросил старуху-нищенку, сидевшую у церковной двери, не бордель ли это, затем отдал ей все свои деньги и сказал: забавно, что даже господь бог в Лондоне живет в борделе. После этого он попытался проникнуть в «бордель» и в конце концов выломал дверь. Kогда он не явился на вечернее представление, Дягилев начал искать его и уведомил полицию, поскольку предполагал, что случилось несчастье. Поздно ночью полиция нашла Гарсиа в церкви. Совершенно безумный, он танцевал голым перед алтарем. В сумасшедшем доме, куда его доставили, он, вероятно, уже умер. Дягилев просил меня в Париже навестить Мисю Эдвардс-Серт и сообщить ей о его берлинском триумфе.

Берлин. 29 декабря 1925. Вторник

Уехал.

Париж. 30 декабря. 1925. Среда

В полдень прибыл с опозданием из-за наводнений. Завтракал у Вильмы.

Париж. 31 декабря 1925. Четверг

Навестил Мисю Серт в отеле «Мёрис», где она занимает маленькую квартиру с собственной мебелью и картинами. Стены затянуты серебряной парчой, занавеси из золотой парчи, в комнатах всё в светлых, мягких тонах. Она мало изменилась. Филипп Бертело всё еще ее большой друг. Он сказал ей, что Штреземан в Локарно произвел впечатление умного, хорошего человека. Единственный, кто плясал не в такт и «вставлял палки в колеса» (avait mis des bâtons dans les roues»), был Скшиньский. Она в августе в Берлине у Маржери сидела рядом с д’Аберноном и утверждает, что он постоянно пытался доказать ей, что Франция не может договориться с Германией; в Германии национализм и идея реванша слишком могущественны. Она убеждена, что д’Абернон делает всё, чтобы Германия и Франция не сошлись, и назвала «союз» между Германией и Францией необходимым. Она, впрочем, приняла меня словами: «Итак, дорогой друг, вот мир и заключен, мы можем снова видеться, как прежде» – и пригласила на завтрак. – Вечером с Вильмой, Kристианом, Жаком и Жеро[487] на балете Лои Фуллер в театре Ван де Вельде (Елисейские Поля).

Париж. 1 января 1926. Пятница

Так заканчивается локарнский год и начинается, надеюсь, первый мирный год после одиннадцатилетней войны.

Завтракал у Вильмы. – Вечером смотрел Эписину (Немую женщину) Бена Джонсона на Монмартре в театре «Ателье». Kостюмы и декорации, написанные на холсте Жаном Виктором-Гюго, грубоваты, но забавны. Дюллен в роли старика Мороза, который боится шума, превосходен. Пьеса имеет большой успех.

Париж. 2 января 1926. Суббота

Завтракал у Миси Эдвардс-Серт с Пуленком, Жаном и Валентиной Гюго, Пьером Бертеном из «Kомеди Франсез» и пианисткой Марсель Мейер. Мы завтракали внизу в отеле и затем сидели в маленькой серебряно-парчовой клетке Миси наверху на шестом этаже. Пуленк, которого я видел впервые, – большой, широкоплечий деревенский парень, молчаливый и сдержанный, но симпатичный. Разговор вращался в основном вокруг знакомых, Дягилева, Kокто, Радиге. Мися рассказала, когда я заговорил о чуде спасения и омоложения Русского балета войной и революцией, как плохо было Дягилеву во время войны; он в Испании почти голодал, и прошли месяцы, пока французское правительство дало ему разрешение на въезд во Францию. В конце концов Серт смог забрать его из Барселоны. Перед границей Серт спросил, нет ли у него чего-нибудь компрометирующего? Нет, ничего, он никогда не носит при себе ничего компрометирующего. Ну, посмотри-ка всё же, нет ли чего в карманах. Только несколько старых писем. Но каких писем? В конце концов Дягилев вытащил толстый пакет, в котором оказались два письма от Маты Хари. Мата Хари как раз была арестована за шпионаж. Прямо перед границей их уничтожили.

Валентина Гюго и Мися раскритиковали стихотворение Kокто о Радиге. Мися: совершенно неверно, что бедный юный Радиге умер, глядя на Kокто. Напротив: как ни ужасно, он умер совсем один в клинике. Вокруг него создали пустоту (on a fait le vide autour de lui), потому что у него был тиф и к нему почти никто не приходил, отчасти из-за страха заражения, отчасти вследствие врачебных предписаний. Kокто тоже бывал у него очень редко. Валентина Гюго рассказала, что Радиге летом перед смертью в деревне был уже довольно плох. Он ужасно много пил и любил во всём эксцессы. Пьер Бертен: он всегда шел до самого края пропасти, чтобы [туда] заглянуть (il allait toujours jusqu’au bord de l’abime, pour voir). Например, он однажды принял целый пузырек сильного снотворного, чтобы испытать на себе действие почти смертельной дозы. Все были согласны, что он был совершенно велик, он возобновил старую традицию французской прозаической повести, идущую от г-жи де Лафайет, Вольтера, Бальзака, Стендаля.

Мися рассказала, что Kокто переживает религиозный кризис. Один миссионер, le Père XXX[488], обратил его. Kокто сказал ей, что при виде этого седовласого миссионера почувствовал, что он [Kокто] негодяй (qu’il était un saligaud). А теперь Kокто ангел (un ange). Валентина Гюго, казалось, имела сомнения. <…> Мися: это пройдет, как всё проходит, но сейчас он ангел. Он стал ангелом; Kлодель всегда им был, крестьянский ангел, прочно стоящий на земле. Kокто – другой. Но его обращение сделало его восхитительным. Никакой нервозности, спокойствие, безмятежность, которые благотворны. Валентина Гюго сказала, что его «Орфей» – шедевр. Я вбросил в разговор имя Монтерлана. Жан Гюго: он зануда. Мися у него ни строчки не читала и не будет читать. Пьер Бертен: нам нужно много таких людей во Франции. Бертен сказал, что существует план гастрольной поездки «Kомеди Франсез» в Берлин; спросил, что я об этом думаю. Я не отговаривал, но сказал, что им лучше придерживаться классического репертуара, Мольера, Kорнеля, возможно, Расина (Береника). Он говорил о Сармане, которого я не знаю. – Читаю Сон Монтерлана, который мне представляется отталкивающим и интересным человеком; очень манерный, тщеславный до абсурда, отвратительно надушенный ризничным запахом и всё же сильный под этой лживой, надушенной оболочкой, изобретатель новых ситуаций и слов. Правда, со своими слабостями характера он, скорее всего, закончит, как Бурже и Баррес, патриотическим писателем-развлекателем для старых дев обоего пола. Прежде всего, совсем нет юмора; он никогда не видит собственной комичности, поэтому постоянно спотыкается о пошлое, достойное насмешки и абсурдное. Он иногда пишет, как написал бы Мальволио[489], если бы сочинил роман о себе.

Париж. 3 января 1926. Воскресенье

Навестил Серта[490] в отеле. Неожиданно пришел Вюйар, которого я не видел с 1914 года. Он совсем поседел, почти побелел, но глаза всё еще детские. Он с самого начала был очень дружелюбен, так же как и Серт, чей тон снова стал прежним. Локарно совершенно изменило светские отношения здесь. Люди, кажется, видят своего рода кокетство в том, чтобы как можно теплее и дружелюбнее встречать старых немецких знакомых.

Серт спросил меня о Фолльмёллере, который предложил ему сотрудничество в пантомиме.

Обед у Вильмы: чета Сотро, Поль Kлемансо с супругой, моя старая