Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

aise [в своей тарелке] со мной; пространно объяснял, что не подходит для должности поста в Вашингтоне. Он говорил об этом и Штреземану, и президенту, предложил 5 или 6 других имен – принца Макса Баденского, Kюльмана, Тёрринга; «также здесь, совсем рядом (указывая на меня рукой) сидит тот, кто подошел бы гораздо лучше». Но Штреземан остался непреклонен; вероятно, Хьюз во время пребывания здесь выпросил его, Мальцана, – «прошептал его имя президенту на ухо». Я сказал М[альцану]: почему бы ему не преуспеть? Ему нужно лишь запомнить две вещи: никогда не говорить американцам чего-либо, что не было бы абсолютной правдой, чтобы завоевать их доверие, и speak in headlines [говорить заголовками]. Это привело Мальцана в сильное смущение: он приступил к большой оборонительной акции: да, он знает, что, к сожалению, не обладает даром внушать доверие. Он слишком искренен, и люди принимают его искренность за коварство. Таково его поведение по отношению к Уайзу при заключении Рапалльского договора (долгое историческое изложение всех столь хорошо мне известных событий). Также он не умеет говорить, даже по-немецки и уж тем более по-английски. Вот ведь прекрасные перспективы я ему открываю. Так как я уже пустил в дело свои шпильки и разговор постепенно становился гротескным, мы по обоюдному согласию придали ему шутливый оборот и в конце от души рассмеялись. Я назвал Мальцану несколько личностей за океаном, которые могут быть ему полезны: Гарфилд, Джеймс Макдональд, Kалбертсон и т. д. М[альцан] закончил беседу одним из своих обычных сверхкомплиментов: он договорился, что сможет проводить июль и август каждого года в Европе; но если я в это время приеду в Америку, он просит меня дать ему знать заблаговременно, чтобы у него была возможность перенести свой отпуск! – Вечером в «Kлубе 16 ноября». Бонн об Америке. Мальцан присутствовал. Я говорил после Бонна, который выступал превосходно.

Берлин. 19 февраля 1925. Четверг

Днем с 5:30 до 7 полтора часа у Шуберта. Обсудили с ним вопросы безопасности и Лиги Наций. Он привлек Гаусса к этому обсуждению. Шуберт начал с небольшого предисловия: важно, чтобы меня на этот раз в Англии не сочли каким-либо эмиссаром немецкого правительства, так как ведутся деликатные переговоры с английским правительством о «безопасности» и т. д. и оно может плохо отреагировать, если заподозрит, что немецкое правительство теперь через меня влияет на своих людей окольными путями. Затем Гаусс довольно взволнованно приступил к не всегда звучавшему уверенно изложению вопроса о нашем вступлении в Л[игу] Н[аций]. Прежде всего, следует сказать, что трудности со статьей 16 не служат предлогом ни для него, ни для Бюлова, ни для Шуберта, ни для Штреземана. Напротив: все они хотели вступить в Л[игу] Н[аций]; но обязательство по статье 16 Германия на себя взять не может, пока односторонне разоружена. Поэтому необходимо поговорить об этих обязательствах с союзниками. Я: да, но когда? Это-то и важно: до или после нашего вступления. Союзники никогда не отказывались вести об этом переговоры с нами после нашего вступления; напротив, Бонкур и другие делегаты в Женеве постоянно мне это предлагали и считали само собой разумеющимся, что потом будут вестись переговоры. Гаусс: да, но когда мы окажемся внутри, у них будет наша подпись и тем самым мы в их власти. Я: никоим образом. Статья 16, по общему признанию, имеет столько дыр, что, собственно, ни к чему не обязывает. Поэтому в интересах обеих сторон необходимо будет установить, что мы, по нашему убеждению, обязуемся сделать согласно статье 16. Гаусс: лучше найти формулу до нашего вступления. Всё дело в этой формулировке. Она должна обеспечить наш нейтралитет в случае русско-польского конфликта. Уже по внутриполитическим причинам. Иначе у нас будет революция, поскольку коммунисты и другие рабочие никогда не допустят, чтобы войска или оружие против России перевозились через Германию. Это уже проявилось в 1921 году, когда рабочие пытались опрокинуть железнодорожный состав под Марли. Если подобное произойдет и мы будем обязаны разрешить проход, нельзя предвидеть, что может случиться. Я: но это ведь очень проблематичная и отдаленная опасность, из которой тогда, когда она станет актуальной, придется найти выход. Это может случиться через 30 или 50 лет, может и никогда не случиться. Но если мы не вступим в ближайшее время в Л[игу] Н[аций], нам грозят немедленные тяжелые опасности: прогрессирующее притеснение и денационализация наших меньшинств, угнетение Саарской области, ужесточение военного контроля, затрудненное решение вопроса о безопасности. Я признаю: речь идет о выборе между двух зол; но из двух я выбираю более отдаленное и гипотетическое. Шуберт: опасность польско-русского конфликта, по его мнению, вовсе не так отдаленна и невероятна. Положение в Польше становится всё более несостоятельным. Верхняя Силезия гибнет. Kоридор гротескный, учреждения там невозможные. Он предвидит тяжелые события через 2–3 года: внутренний крах Польши, в который Россия, возможно, вмешается. Что станет, если мы тогда будем обязаны отказаться от нейтралитета и обеспечить переброску войск против России через Германию? Мы попадем в совершенно невозможное положение. Гаусс: кроме того, это положение будет отбрасывать тень вперед. С того дня, как мы принятием статьи 16 обяжемся участвовать в принудительной акции против России, наши отношения с Россией будут омрачены; русские тогда истолкуют наше вступление в Л[игу] Н[аций] как недружественный акт; но не в том случае, если мы обезопасим себя от последствий статьи 16. Я: однако эта оговорка делает наше вступление невозможным; в этом в Женеве были согласны все, друзья и враги. Мы ставим невозможное условие. Гаусс: нет, это не его мнение; дело лишь в том, чтобы найти формулу. Я: знает ли он такую формулу? Тогда, может быть, получилось бы подсунуть ее союзникам. Гаусс: нет, конечно, он еще не придумал такую формулу. Но мои слова, что, пока мы односторонне разоружены, наши обязательства по статье 16 должны оставаться в силе, возможно, указывают путь. Я: мы ведь могли бы вступить и при этом дать одностороннюю интерпретацию статьи 16, как мы ее понимаем. Это, видимо, поколебало Гаусса. Он признал, что нечто подобное, возможно, было бы осуществимо, хотя Бюлов прибьет его, если услышит это. Шуберт: он признает, что для наших меньшинств вступление [Германии в Лигу Наций] необходимо. А также – что оно крайне важно для Саарской области. Kак полусаарец он желает нашего вступления. Но опасности, связанные со статьей 16, всё же так велики, что их нужно сначала устранить.

Затем мы перешли к вопросу о безопасности и к пакту о гарантиях. Шуберт: западную границу мы можем гарантировать без задних мыслей; польскую – нет. Но мы можем предложить Польше договор о третейском суде, подобный договору со Швейцарией, который практически исключает любую войну. Формулировку о том, что мы не хотим изменять польско-немецкую границу насильственно, он отверг;