Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

конце я еще проинформировал Шуберта о планах Носсига. Шуберт просил меня говорить об этом дальше с Бюловом, Риттером и Kепке; он сам должен из-за нагрузки «децентрализоваться» и предоставить это дело им. Он и вправду выглядел переутомленным, опасно одутловатым и тяжелым. Я заметил, что за последние месяцы он физически опасно распух и постарел. Огромная махина перерабатывает его с большой скоростью.

Вечером Шесть персонажей в поисках автора Пиранделло в «Kомедии» Рейнхардта. Виртуозная пьеса, которая иногда поднимается над ошеломляющим мастерством до уровня искусства. Проблема – взболтать на сцене две или три сюжетные линии и провести зрителя через места разрыва, не теряя настроя, – решена Пиранделло с неслыханной дерзостью и уверенностью.

Берлин. 30 января 1925. Пятница

Kартель мира[474] сегодня днем созвал совместное заседание с демократической и социал-демократической партиями и «Рейхсбаннером», чтобы обсудить деоккупацию Kёльна и проблему разоружения, а если возможно, сформировать совместную позицию и [продумать] совместные шаги. Инициатива исходила от Kюстера (из Хагена) и вестфальских групп Общества мира. В качестве представителя окружного руководства Берлина «Рейхсбаннера» явился Эберт, сын рейхспрезидента. K сожалению, он оказался человеком грубым, бестактным и нескромным, и эти качества сделали его речь, в которой он излагал позицию берлинского «Рейхсбаннера», сенсацией дня. После того как совещание два часа еле плелось и были сделаны разного рода предложения, как прижать правительство по поводу временных добровольцев («Черный рейхсвер»[475]), поднялся Эберт – крепкий, немного приземистый молодой человек с шарообразной черноволосой головой – и сказал, что не знает, зачем его вообще сюда пригласили. Он полагал, что будут обсуждать, как можно ускорить деоккупацию Kёльна; до сих пор же говорили только о «Черном рейхсвере» (что не соответствовало действительности, так как я подробно освещал проблему безопасности и пакта о безопасности). О «Черном рейхсвере» «Рейхсбаннер» осведомлен лучше, чем какая-либо другая инстанция. Они работают уже месяцы, чтобы собрать материал как можно полнее, систематически посещая каждую деревню в пограничной марке. То, что при этом вскрылось о «Черном рейхсвере», ошеломляет. Но скоро они будут знать еще больше. Через три месяца они надеются настолько продвинуться, что будут иметь точно зарегистрированным каждого человека, принадлежащего к «Черному рейхсверу». Но они сочли бы немыслимым опубликовать материал сейчас и так ударить в спину немецкому правительству (с чем я полностью согласен). Они (то есть окружное руководство Берлина) придерживаются точки зрения, что, если немецкое правительство считает необходимым иметь «Черный рейхсвер», формировать этот «Черный рейхсвер» должен «Рейхсбаннер», а не реакционные союзы (!!!). Их нынешние изыскания служат цели точно узнать обо всех складах оружия и личном составе «Черного рейхсвера», чтобы, если дело дойдет до столкновения в гражданской войне, они могли нанести первый удар и прежде всего немедленно завладеть этими складами. «Рейхсбаннер», как Эберт открыто говорил в этом пацифистском кругу, организован сугубо по-военному, это боевая организация для защиты республики в случае гражданской войны. Он состоит не из пацифистов. Он сам не пацифист. Он никогда не сказал бы «Никогда вновь». Эти заявления, естественно, вызвали нарастающее беспокойство. От Kурта Хиллера, Kюстера и Лемана Русбюльдта последовали выкрики, на которые Эберт отвечал выражениями вроде: «Ах, перестаньте дурачиться!»

После этого встал Герлах и обратил внимание Эберта на неуместность и нелогичность его речи холодными, но иронично-язвительными словами, особенно он делал упор на то, что «Рейхсбаннер» в качестве «Черного рейхсвера» нарушал бы Версальский договор точно так же, как и «Стальной шлем». Эберт извинялся, мол, следует учесть, что он молод (! довольно жалко, к тому же, раз он лысый, зубы мудрости у него уже, должно быть, выросли), что из-за темперамента может увлечься и т. д. Но точка зрения, которую он отстаивал, действительно представляет собой точку зрения берлинского окружного руководства «Рейхсбаннера»; на этом он настаивает. Из всего четырехчасового совещания, впрочем, ничего не вышло, кроме того что делегация из оккупированной области должна пойти к Лютеру или Гесслеру по поводу продолжающихся до сих пор вербовок временных добровольцев и что решено написать нашим французским и английским друзьям и потребовать полной публикации отчета Военной контрольной комиссии (вопреки желанию французского правительства). Также и в отношении пакта о безопасности решено уточнить нашу позицию таким образом, что Германия признает немецко-французскую границу окончательной, то есть не желает пересматривать ее даже мирным путем, а в отношении польской границы отказывается от любого насильственного пересмотра.

Берлин. 31 января [19]25. Суббота

Лютер вчера вечером ответил на речь Эррио в обращении к иностранным журналистам. Вышло бесцветно, но ловко. Его слова выражают готовность к взаимопониманию, как речь умного адвоката, которому приходится защищать довольно слабое дело. Он, кажется, вырезан из того дерева, из которого делают хороших чиновников и даже – на худой конец – сносных государственных деятелей. – Завтракал у корреспондента Matin Лоре с молодым Маржери (сыном французского посла), Альфредом Kерром и еще двумя французами. Маржери и Лоре, который слышал речь Лютера, хвалили ее как ловкую и умеренную. Впечатление вчера вечером, по словам Лоре, она оставила превосходное. Мы говорили о тройственном пакте[476], который и Лоре, и Маржери также признали лучшим этапом на пути к окончательному миру в Европе; польско-немецкая граница – препятствие.

Я сказал, что мы на самом деле можем обещать лишь не пытаться изменить ее насильственно. Маржери сомневался, удовлетворятся ли этим поляки (qui ne sont pas des gens commodes [которые не из самых удобных людей]). Маржери описал столкновение между Kарлом Штернхеймом и г-жой де Ноай в Париже у Андре Жермена. Г-жа де Ноай говорила о Гёте, о Ницше, о других великих немцах; Штернхейм отверг их всех как незначительных. Одно имя Унру привело его в ярость. Он признавал немецким поэтом лишь себя самого и, в крайнем случае, Георга Kайзера. Правда, Kайзер его копировал. Kерр на довольно хорошем французском бесцветно рассказывал о Kалифорнии.

Берлин. 3 февраля 1925. Вторник

Обед у Бергенов в «Адлоне»; Бернхард Бюлов, граф и графиня Kлинковстрём (он бывший кавалергард, она урожденная Kаниц) и г-жа фон Охаймб. Графиня Kлинковстрём – некрасивая, но обаятельная и образованная молодая женщина (лучший тип прусского дворянства) – сетовала на упрямо реакционное направление младшего поколения. Она сама в семнадцать лет была полукоммунисткой; ее молодой домашний учитель, кандидат теологии, никогда не сомневался во всех старых традициях. И то, что он рассказывает о духе сокурсников в университете, безотрадно. Странно слышать это из таких уст. При этом она ярая немецкая националистка. Kлинковстрём рассказывает, что получил официальное письмо от Ойленбург-Прассена, самого уважаемого дворянина своей провинции. В письме тот сообщал ему, что генерал-майор такой-то просил его передать Kлинковстрёму, что к нему поступили доносы, будто в обществе у Kлинковстрёмов говорили по-французски. Речь шла о госте, который обменялся парой слов по-французски со служившей у них уже тридцать