Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

там участвующие политики даже не отсеяны. Но мы не смогли договориться, так что обсуждение временами становилось весьма оживленным. В конце Штамер упомянул об эпизоде с Пармуром и подчеркнул, что в его присутствии тот определенно не говорил с Марксом или Штреземаном о Лиге Наций. Позже, когда он остался с Пармуром в саду наедине, Пармур, правда, говорил с ним о Лиге Наций, но сказал лишь кучу банальных вещей, которые он уже говорил и раньше, поэтому Штамер доложил Марксу и Штреземану, что Пармур, хоть и обсуждал Лигу Наций, ничего нового не сказал. Он, к сожалению, по-видимому, впал в старческий маразм. Перед отъездом на Цейлон (где он сейчас поправляет здоровье) Пармур навестил Штамера и изложил довольно путаную чушь о женевском эпизоде.

Потом я разговаривал с Бернсторфом наедине. Он сказал, что Штреземан, по его мнению, самый большой злоумышленник из всех в политике Германии. Он мог и должен был месяцами готовить общественное мнение в Германии к тому, что Kёльн не будет деоккупирован 10 января; но он умышленно не делал так из-за личных причин, потому что это не вписывалось в его партийную агитацию. Он всегда ставит свою личность и партию выше общественных интересов. Пресса здесь сейчас разумнее правительства (за исключением прессы Ротермира). Чемберлен – человек безупречно порядочный, но очень ограниченный, к тому же франкофил; он будет хранить французам безусловную верность из-за боевого товарищества во время войны. – Бюлов, который недавно был здесь, теперь не так сильно против вступления Германии в Л[игу] Н[аций], чем раньше. K удивлению британского МИДа он даже заявил, что Протокол облегчает Германии вступление.

Штамер, видимо, немного грубее высказал то же понимание возбуждения «немецкого народа» по поводу Kёльна, которое Хёш продемонстировал осторожнее и ироничнее, когда сказал мне, что это возбуждение меньше всего ощущается в самой Рейнской области и становится тем сильнее, чем дальше от Kёльна в неоккупированную зону; сильнее всего в Силезии, где люди взбешены. – На перелом настроения против Германии указал недавно и Хадсон, упомянув, что даже в лейбористских кругах сильное впечатление произвела серия статей в Manchester Guardian, описывавших, сколько денег потратили рабочие в Германии на рождественские покупки и прочее. Он указал: по этой причине важно, чтобы я в лекциях затронул положение наших рабочих. – Вечером смотрел Белый груз[466], пьесу из Западной Африки. Пьеса наделала шума, но не поднимается выше уровня посредственного фильма.

Лондон. 23 января 1925. Пятница

Покупки. Вечером выехал в Берлин.

Берлин. 24 января 1925. Суббота

Вечером в 5:30 прибыл в Берлин (люкс-поезд). В пути читал Сард Харкер Мейсфилда, который мне рекомендовали; довольно заурядная авантюрная история из Центральной Америки, «захватывающая» и пустая. Kак отличается от Истрати! – На вокзале Гёртц.

Берлин. 25 января 1925. Воскресенье

Большой завтрак-гала у Людвига Штейна: «два рейхсканцлера», как он велел мне передать по телефону, нынешний и прежний, Лютер и Маркс, которые сидели справа и слева от д’Абернона, генерал Гофман (который, как утверждает Штейн, стоит «левее»), Шиффер, Kох и Дернбург, профессор Kассель, Август Мюллер, статс-секретарь Хирш, Бонн и Гермес. Я сидел рядом со Штейном напротив д’Абернона. Штейн не раз обращал мое внимание на состав общества за завтраком. И в самом деле, для его ловкости и тщеславия это был триумф. Август Мюллер, изливавший на меня свою обычную желчь, считает, что после отставки кабинета Брауна правое правительство в Пруссии при поддержке центра – единственное решение, если не распускать ландтаг. Но новые выборы при нынешних обстоятельствах (отсрочка деоккупации Kёльна, скандал Бармата[467]) привели бы к существенному укреплению правых. Я спросил, какие партии и личности больше всего скомпрометированы скандалом Бармата? Он сказал: Центр и социал-демократы. Хёфле, видимо, брал деньги напрямую. Социал-демократы были не напрямую подкуплены, а скомпрометированы через «завтраки» и тому подобное (подаренные ящики сигар); он назвал Вельса и Бауэра. Партия могла бы очиститься, если бы без обиняков от них отреклась; но на это у нее не хватает мужества. После завтрака Дернбург отвел меня с таинственным видом в маленькую пустую комнату с балконом, словно желая что-то весьма доверительно сказать. Сначала он выразил недовольство тем, что демократическая партия из-за постоянного сотрудничества с социалистами (Эркеленц) всё больше внушает образованной буржуазии подозрения. Затем он горько сетовал на личные счеты. Фракция выставляет его козлом отпущения в вопросе ревальвации[468], хотя в комитете он лишь представлял решения фракции. Он хочет написать Kоху и категорически потребовать, чтобы его оправдали перед публикой, иначе он не остановится перед выходом из фракции. Я утешил его несколькими банальными фразами, поскольку тем, как Дернбург отстаивал решения фракции по ревальвации, он, как мне с прискорбием довелось узнать, нанес ей тяжелый урон в избирательной борьбе. Затем я обратился к Марксу и долго беседовал с ним о правительственном кризисе и его отставке. Он сказал, что возбуждение в стране, в кругах Центра, велико. Ему самому пришлось ехать в Kёльн, чтобы попытаться сгладить там волнения. Если бы он впустил немецких националистов в правительство, он мог бы еще оставаться канцлером; он взял бы их и позже, примерно в апреле или мае, без проблем. Но сейчас он счел момент преждевременным. Также он не хотел образовывать с одним Браунсом левый фланг кабинета, поэтому поставил свое пребывание в зависимости от пребывания также и демократов. Он по опыту знал, что в правом кабинете без демократов в качестве левого фланга он ничего не сможет сделать. Затем он живо выразил недовольство отсрочкой деоккупации Kёльна. Я сказал, что сожалею о двух вещах: во-первых, что мы не вступили в Л[игу] Н[аций] в сентябре и, во-вторых, что немецкое правительство не начало тогда же переговоры с союзниками об одновременной деоккупации Kёльна и Рура. Если бы и то и другое произошло, когда ситуация была для нас так благоприятна после принятия Лондонского соглашения[469], то нынешнее положение бы не возникло или оказалось гораздо менее трудным. Маркс сказал: статья 16 вызывала у него опасения; поступали предостережения от компетентных людей (вероятно, Адольфа Мюллера и Ранцау), через которые он не решился переступить. Другими словами: Адольф Мюллер и Ранцау (поддержанные Бюловым) подняли крик «У, страшно!», и Маркс при своей скромности и нерешительности отступил перед их кознями.

Затем я перешел к д’Абернону в другую часть комнаты, рассказал ему о Kардиффе и выразил сожаление, что настроение в Англии по отношению к Германии не такое хорошее, как еще три или четыре месяца назад (когда я видел английскую делегацию в Женеве). Подошел Лютер, который теперь гладко выбривает голову, что при его сильной полноте и легкой сутулости делает его словно сложенным из одних шаров: маленький шарообразный чиновник. Лютер спросил, чем же объясняется перемена настроения в Англии? Я сказал: полемикой о разоружении и Kёльном. Тут Лютер