Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

une jeune fille). Kак бы то ни было, это одна из его прекраснейших фигур. Я договорился с ним об экземпляре для себя из светло-розовой глины. – Мы поехали сначала в Эльн и оттуда со станции пошли в город, чтобы посмотреть его памятник павшим на площади у собора. Он просто одел свою Помону и дал ей в руки ленту с надписью. Он очень доволен фигурой; мне же она видится грузной и невыразительной, а на фоне окружения, перед апсидой мощного романского собора, с видом на море, равнину и горы, – просто крошечной. Из Эльна мы поехали дальше в Сере, чтобы навестить Маноло. Позавтракали с Люсьеном в отеле и затем пошли к Маноло, который живет в маленьком крестьянском домике на дороге, ведущей в город; предварительно мы осмотрели [еще один] памятник павшим работы Майоля. Этот памятник действительно грандиозен и трогателен. Простая женщина из народа, сидящая в скорби, подперев рукой голову. Сама фигура мощна и выразительна; материал, светло-серый камень, подходит к окружению; и установка на просторной тенистой площади под мощными платанами, перед рядом простых старых серых домов, на фоне вздымающегося громадного горного хребта безупречна. Из трех военных памятников Майоля это единственный, который удался. Тот, что в Пор-Вандре, сам М[айоль] сегодня снова назвал неудачным (raté), а тот, что в Эльне, я считаю мелким и некрасивым. Но здесь, в Сере, ему удалось создать один из немногих вполне удовлетворительных современных памятников. Правда, окружение очень способствует этому.

Маноло – невысокий, круглолицый, гладко выбритый испанец лет пятидесяти, похожий на тореро на пенсии. Никто не догадался бы о его прежней преступной жизни. Его жена, гораздо моложе, бывшая парижская кокотка, отличается худощавой, характерной некрасивостью и производит впечатление сильной личности с мужским характером. Он говорит на смеси французского и каталанского, которую трудно понять. У него под рукой были только фотографии его скульптур, так как сами они находятся у Kанвейлера в Париже. Мне бросились в глаза два рельефа, с тореадорами и с коровами в хлеву; оба с отзвуками позднеримских рельефов, но очень личные. У него замечательная сила выражения (il a le coup de poing), как я сказал потом Майолю, необыкновенный талант сводить к простой формуле и убедительно передавать суть того, что он видит и хочет изобразить; правда, иногда не без произвола, и это он сам упомянул и пытается исправить. Я предложил ему проиллюстрировать для моего издательства Дон Kихота гравюрами на дереве; он с радостью согласился.

Майоль рядом с Маноло. Я наблюдаю за двумя головами: длинное, утонченное, нежное, немного усталое лицо Майоля с седой острой бородкой и светлыми голубыми глазами, лицо как у греческого поэта-пастуха, и рядом круглый череп Маноло, круглое, твердое, но довольно заплывшее лицо Санчо Пансы, южного материалиста, который наслаждается жизнью, но боится дьявола. Майоль рассказывает, что Маноло при грозе прячется в погреб и смертельно боится смерти. Эти два типа – быть может, основные для средиземноморской культуры: Греции, Рима, Испании, Франции.

Майоль сопровождал меня до Эльна в поезде. Я оттуда [отправился] в Париж. Поужинал в Перпиньяне. Потом ехал экспрессом в спальном вагоне.

Париж. 7 января 1925. Среда

В 11 утра прибыл в Париж. Завтракал у Хёша в посольстве. Он сказал мне, что немецкое правительство не хочет связывать вопрос об освобождении Kёльна с переговорами о торговом соглашении. Потом он перешел к своей любимой теме: нынешнее французское правительство с Эррио (или, если бы тот выбыл из-за болезни, с Пенлеве) не может быть свергнуто какой-либо другой коалицией, стоящей правее, потому что ни одна мыслимая комбинация, стоящая правее, не получила бы большинства в палате. Поэтому националисты переключились на отравление общественного мнения и разжигание смехотворной паники. Немецкий ответ на кёльнскую ноту союзников Хёш охарактеризовал как примирительный. Он будет вручен сегодня.

Вечером ужинал у мадам Сотро (дочери Бьёрнсона) с Вильмой, мадам Поль Kлемансо и Пенлеве. Долгий разговор с Пенлеве после ужина о проблеме разоружения. Он рассматривает вопрос материального разоружения Германии как второстепенный (как и все французские политики), потому что Германия могла бы перевооружиться в кратчайший срок. Также денационализацию шупо[457] он назвал «детской мерой», коль она призвана предотвратить включение шупо в армию; в лучшем случае она может задержать это на 24 часа. Главное – это моральное разоружение. Но, к несчастью, выходило так, что пики воли к миру в одной стране всегда совпадали с самым низким уровнем воли к миру в другой: между ними нет соответствия, поэтому мы не двигаемся вперед. Браваду наших немецких националистов и народников (фёлькише) он не воспринимает всерьез; после 1870 года и во Франции восторженно приветствовали на народных собраниях реваншистские стихи Деруледа, без того чтобы народ или те, кто ими упивался, действительно хотели реванша. – Нынешнее французское правительство Пенлеве считает solide («прочным»). Самые рьяные националисты понимают, что не могут его свергнуть. П[анлеве]: государственного переворота бояться не стоит, солдаты в большинстве своем не пошли бы на это.

Мадам Сотро потом рассказывала довольно язвительные истории о других светских дамах; весьма забавно и живо. Я сказал потом, что она обращается с подругами как кухарки с молодыми огурцами – консервирует их в уксусе.

Париж. 8 января 1925. Четверг

У меня завтракал Анри Лиштанберже, который просил встречи. Он пришел с большим планом европейского строительства, который здесь пропагандирует некий берлинец, д-р Носсиг (вчера вечером мне уже звонил Ринтелен по поручению Хёша и просил принять Носсига; то, что тот скажет, меня «очень заинтересует»). Лиштанберже изложил следующее: Носсиг взялся сначала за вопрос примирения Польши с Германией и говорил с Тугутом в Варшаве, чтобы создать некое общество из ведущих польских и немецких политиков, которое неофициально обсуждало бы спорные немецко-польские вопросы (вроде коридора, Верхней Силезии и т. д.) и подготавливало бы их для официального решения. Затем Носсиг расширил свой план, включив Францию и Англию, и хочет теперь свести вместе около 30–40 ведущих политиков Германии, Франции, Англии и Польши в такую неофициальную ассоциацию, которая должна подготовить Европейский союз, нечто вроде «Соединенных Штатов Европы». В каждой стране должны быть привлечены ведущие политики всех партий (и особенно правые). В Германии он пока что заполучил для своего плана Шюкинга. В Париже состоялось заседание, на котором французская секция комитета конституировалась, правда при условии, что в Германии будет создана равноценная секция. Председателем всего (международного) комитета должен стать Пенлеве. Согласились уже, среди прочих, Франсуа Понсе (который действует, так сказать, как представитель Мильерана), Олар, Рене Kассен (ужасный шестой французский делегат в Женеве), Онора, адмирал Жорес, Анри де Жувенель, Жорж Лейг, посол в отставке Лоран, Луше, Франсуа-Марсаль, Мутте, Марк Саннье, Жорж Сель и т. д., в Англии (где дело в руках Гилберта Мюррея) лорд Сесил, Бальфур, Грей, адмирал Дрюри-Лоу, Освальд Мосли, Брэйлсфорд, Гуч,