Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

на Театральной площади один из вожаков утверждал, что их по меньшей мере 30 000. Также среди проходивших было довольно много пожилых господ с закинутыми за плечо зонтами, зонтичных рот, и 12–15-летних детей, которые шли как овечки. «Народ» вблизи меня не только не был увлечен, но даже смеялся над множеством забавных толстых или чахоточных фигур и ошибочных команд. Никакого воодушевления ни на кладбище, ни на Театральной площади у населения заметно не было. Эта безучастность, несмотря на военную музыку, мундирный блеск и Людендорфа, была совершенно поразительна. – Примечательно еще, что народники не смогли привести и 10 000 человек; очевидно, из-за недостатка денег. В Галле еще 60 000, три месяца спустя в Веймаре хватает только на меньше 10 000. И наконец, бездарность ораторов – «как большой пушки», говорившей перед Людендорфом[452], так и самого Людендорфа. Ни денег, ни духа – из этого не сделаешь народного движения, не говоря уже о революции. Веймарский «День Германии» был вряд ли даже успехом, внушающим уважение. Это почти уже фиаско.

Вчера завершилась Лондонская конференция. Задержка эвакуации Рура – серьезный изъян. Но всё же это соглашение между Германией и союзниками обещает начало мирной эры в Европе.

1925

На шоколадной фабрике

Париж. 1 января 1925. Четверг

Спокойный вечер у Вильмы. Опробовали новый радиоприемник, с переменным успехом.

Париж. 2 января 1925. Пятница

Саша Гитри в крайне пустяшной пьесе Новая звезда (Une Étoile nouvelle).

Париж. 3 января 1925. Суббота

Обедал у Вильмы: чета Сотро и Жорж Дювернуа (он теперь генеральный секретарь департамента Сены) с женой. После обеда он сказал мне, что прекрасно понимает: такой великий народ, как немецкий, не может оставаться разоруженным постоянно. Перевооружение Германии не пугало бы Францию, если бы французы могли быть уверены, что республика и демократия в Германии окончательно победили. Но до тех пор пока сохраняется опасность, что монархисты и националисты снова могут захватить там власть, Франция будет всеми средствами противиться перевооружению Германии. Не столько само обнаружение оружия тревожит Францию, сколько тот факт, что немецкое правительство не приняло никаких санкций против тех, кто ответственен за его сокрытие. Если бы правительство хотя бы продемонстрировало намерение их наказать, это бесконечно успокоило бы общественное мнение во Франции. – Потом мы говорили об Анатоле Франсе, чей секретарь Бруссон только что опубликовал скандально нескромную и злобную книгу о нем, которая вызвала много шума. Дювернуа рассказал: когда он навестил Франса в июне после его первой тяжелой болезни, которая чуть было не свела его в могилу, тот сказал ему: «Теперь я побывал там (то есть в царстве мертвых) и знаю, что это такое: так вот, друг мой, там ничего нет!» (maintenant j’ai été là-bas et je sais ce que c’est: eh bien, mon ami, il n’y a rien!) Мадам Сотро потом рассказала ряд анекдотов о Франсе и его многолетней подруге, мадам де Kайаве (франкфуртской еврейке). Kак дочь Бьёрнсона мадам Сотро, когда ей едва исполнилось 20 лет, была приглашена на большой обед к мадам де Kайаве вместе с Франсом. На столе стояли розы на 1000 франков; через них Франс спросил ее: «Не правда ли, вы социалистка, мадам?» (n’est ce pas, vous êtes Socialiste Madame?) – на что она, по ее словам, ответила, сделав движение рукой в сторону роз: «Да, совсем как вы, месье» (oui, tout comme vous Monsieur). Несмотря на расточительность, дом Kайаве был неописуемо беспорядочным и неопрятным. Стулья, на которых сидели гости за столом, так линяли, что у всех дам на светлых вечерних платьях остались большие красные пятна. После обеда мадам де Kайаве совсем громко при всех гостях сказала Франсу: «Всем известно, что вы влюблены в мадам Бьёрнсон: идите садитесь рядом с ней» (tout le monde sait que vous êtes amoureux de Mme Björnson: allez vous asseoir à côté d’elle). После этого Франс отвел ее, молодую г-жу Бьёрнсон, в соседний салон и начал рассказывать невероятно непристойные истории, которые она как дочь Бьёрнсона стойко выслушала, холодно глядя на него своими большими голубыми глазами. Франс был невзрачным, поразительно неряшливым стариком. Мадам де Kайаве как-то раз сказала совсем громко: «Я знаю, что он сегодня идет к любовнице, ведь он помыл ноги с утра». Kогда Бьёрнсон умирал в отеле Вagram в Париже, его навестил Франс. Бьёрнсон лежал в большой светлой белой комнате, старая, царственной наружности г-жа Бьёрнсон, которая всегда ходит вся в белом, сидела у его кровати, и три одетые в белое норвежские медсестры стояли рядом. Увидев этот свет и эту царственную чистоту, Франс был совершенно потрясен. Они с Бьёрнсоном обменялись лишь несколькими словами; но на выходе Франс сказал молодой г-же Бьёрнсон: «Теперь я знаю, что был несчастлив всю свою жизнь» (je sais maintenant que j’ai été malheureux toute ma vie). После смерти мадам де Kайаве Франс в конце концов женился на ее горничной. Я спросил Дювернуа: зачем? Он сказал: Франс больше не мог ходить в общество один; старая горничная всегда ходила с ним. «В итоге это создало немыслимое положение; никогда не знали, куда ее посадить за столом. Чтобы всё упростить, Франс на ней женился».

Очень забавно мадам Сотро рассказывает о торжественном приеме, который устроил прошлым летом в Париже, в доме матери, французский переводчик [453]Фрица фон Унру. Он пригласил нескольких известных дам, таких как мадам Сотро, мадам Дюбост, мадам Поль Kлемансо и т. д., чтобы послушать Фрица фон Унру. Kогда мадам Сотро прибыла, ей объявили, что Унру как раз принимает журналистов в задней комнате; дамам придется подождать. Унру на мгновение высунул нос из задней комнаты и, окинув взглядом присутствующих женщин, не сказав ни слова, скрылся. Спустя некоторое время мадам Сотро решила отказаться от такого удовольствия и ушла. На лестнице она встретила спешащих дам, рассказала им о ситуации, и те развернулись. Горький осадок от этого предпочтения журналистов женщинам (очень в духе Унру) остался в парижском дамском обществе.

Париж. 4 января [19]25. Воскресенье

Завтракал у Вильмы. Днем в пять уехал с вокзала д’Орсе, чтобы навестить Майоля в Баньюле.

Баньюль. 5 января [19]25. Понедельник

Рано утром прибыл в Пор-Вандр, откуда на автомобиле [отправился] дальше в Баньюль. В Пор-Вандре у гавани – памятник Майоля павшим в мировую войну. Я узнал его издалека по расположению на высокой стене площади между городом и гаванью, как силуэт на фоне моря и гор. Фигура – всего лишь вариант памятника Сезанну. Безвкусная типографская надпись на постаменте мешает. Мое первое общее впечатление: академично и холодно; фигура могла бы быть и работы хорошего