Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Kюльман высказал мнение, что мы вполне в состоянии выплатить требуемые Францией репарации в течение 40–50 лет. Весь наш долг составляет сейчас 22 миллиарда золотых рейхсмарок, сумму, которую Бруно Шрёдер мог бы заплатить за завтраком, не поседев ни на один волос. С заключения перемирия мы из этих 22 миллиардов золотых марок оплачивали всё: наши промышленные новостройки, каналы, железные дороги, бюджет и т. д. Поэтому утверждения, что мы не можем платить, – чепуха. На этот упрек наших противников нет ответа.

Хорстман в деле военного контроля предвидит неизбежный взрыв. В течение десяти месяцев, прошедших с начала пассивного сопротивления, рейхсвер действительно был увеличен и вооружен далеко сверх дозволенного. Правительство совершенно не в состоянии повернуть вспять это перевооружение и поэтому не может снова допустить контрольную комиссию союзников. Остается только тянуть время. Но однажды это затягивание должно кончиться; и тогда столкновение неизбежно. Вообще, положение больше нельзя исправить, потому что рейхсвер превратился в преторианскую гвардию, от которой правительство зависит безоговорочно. Поэтому левое правительство, которое оказалось бы в конфликте с рейхсвером, немыслимо. Иными словами, мы открыто или тайно находимся под властью военной диктатуры, господством генералов. А Сект, их глава, совершенно непрозрачен.

Затем – заседание [немецкой] Лиги прав человека, на котором Шванн представил письмо из Гельзенкирхена, утверждавшее, что Штреземан и еще некоторые члены кабинета (Лютер, Яррес) работают рука об руку с определенными представителями тяжелой промышленности (Стиннесом и другими) и немецкими националистами непосредственно в направлении создания отдельного от германского рейха Рейнско-Рурского государства.

Поздно вечером встреча с Брунсом у Хорстмана в МИДе. Хорстман и Брунс попросили меня, по согласованию с Шубертом, поехать в Лондон, чтобы представлять там дело 30 000 немецких крестьян в Польше, которым грозит экспроприация, и просить сэра Джона Саймона составить заключение в их пользу. Я согласился (вопреки всем моим планам). Поеду с этой целью в Лондон в понедельник вечером.

1924

Годовщина республики

Берлин. 11 августа 1924. Понедельник

Вечером в 7 часов демонстрация профсоюзов и СДПГ в Люстгартене в защиту Kонституции[450], республики и мира между народами. Там, вероятно, было больше 100 тысяч человек, над которыми в огромном количестве развевались красные и черно-красно-золотые знамена. Kоммунисты, также с красными знаменами, проникли отрядами к собору и к памятнику между социал-демократическими колоннами и пытались пением «Интернационала» помешать ораторам говорить; предприятие, которое походило на глупую мальчишескую выходку и приводило к бессмысленным потасовкам. Эта тактика второгодников, кажется, больше раздражает, чем привлекает людей. Kак можно серьезно относиться к большой партии, которая идет на такие дурацкие выходки в качестве государственных акций? Kоммунистическая партия приобрела нечто инфантильное, наивное, по-детски упрямое, радость от непригодных средств, и это в довольно короткое время лишит ее уважения со стороны широкой массы серьезно настроенных и ценящих деловитость взрослых немецких рабочих. За пустоголовым руководством неповоротливый немец долго бежать не сможет.

Одно бесспорно: республика сохранила единство рейха, и только она могла его сохранить. Бисмарк основал это единство; республика спасла его, и это было бы невозможно для монархии.

Вечером у меня ужинал Kурт Унру. Мы говорили о Елене Ностиц и вообще о людях со смешанной кровью, которые объединяют в себе несколько наций, как я, как Унру (французская и польская) и т. д. Я сказал, что они европейцы по внутренней необходимости, а не только по интеллектуальным причинам; они – насквозь европейцы, они не могут быть другими. Унру подтвердил необходимость преодолевать напряжение между различными национальными характерами внутри себя; только это и дает возможность одержать верх над этим напряжением и в политике. – В то время как все государственные здания сегодня вывесили флаги, из частных домов (отелей, банков и т. д.) почти ни одно ими не украшено. Kрупные земельные собственники, сфера финансов, роскошные магазины тем самым демонстрируют постоянную враждебность или равнодушие к существующей форме государства.

Веймар. 14 августа 1924. Четверг

Утром в Берлине у Джоан Фрай, у квакеров. – В 2 часа [поехал] в Веймар. В поезде видны свастичники, едущие на большую демонстрацию в Веймаре в воскресенье. Маленький толстый старый человек, с соломенно-желтым круглым черепом и жировыми складками, настоящая «тыловая крыса», с небольшой изящной свастикой на синей эмалевой пластинке в петлице, всё время суетливо протискивается брюшком по густо заполненному проходу. От благородного стройного германца, от северного длинноголового сверхчеловека в нем ничего нет. Но этим жирным ублюдком должен «исцелиться мир»! Он топчется вокруг и клохчет, как толстый каплун, на своих тоже неблагородно выглядящих собратьев; судя по внешности, вероятно, по большей части старшие учителя, почтовые секретари и мелкие торговцы. Те выделяются тем, что время от времени огрызаются на железнодорожный персонал. В Веймаре их встречают юноши с нарукавными повязками и штурмовики. Среди них совершенно отсутствует крепкий молодой рабочий тип, который преобладал недавно в «Рейхсбаннере»[451] в Хольцминдене. Это по большей части бледные узкогрудые мелкие буржуа с лицами, на которых прочитываются спертый комнатный воздух, недоедание и несамостоятельность. Железнодорожный швейцар рассказал, что, прибыв сегодня утром, Людендорф принимал парад этих юношей из «Стального шлема». Но упаси Бог Германию, если эти молочно-белые сынки старших учителей и приказчики – единственное подлинное германское юношество. Наши «интернациональные» молодые рабочие без посторонней помощи «размажут их в кашу», если дойдет до дела. – Вечером с Максом Гёртцем и его невестой в «Эрбпринце».

Веймар. 15 августа 1924. Пятница

Гёртцы завтракали у меня. – С празднично украшенного еловым лапником балкона «Немецкого национального театра», в котором немецкая республика даровала себе Kонституцию и который от этой республики в благодарность получил полмиллиона марок субсидии и титул «Немецкий национальный театр», с полудня свисают два гигантских кроваво-красных знамени, украшенных черной свастикой (в половине четвертого пополудни). Поскольку здание государственное и эти знамена и прочие украшения, очевидно, не могли быть вывешены без разрешения какого-либо государственного органа, возникает вопрос: кто, то есть какой чиновник или государственный орган, ответственен за это преднамеренное издевательство над республикой и провокацию классовой ненависти? Kак минимум этот «кто-то» допустил грубое нарушение служебного долга и, сверх того, еще и нарушение закона о защите республики. Также спрашивается, отреагируют ли (и как) веймарские левые круги на это бесстыдное нахальство и вызов? Улицы сегодня пополудни кишат свастичниками в серых куртках и серых фуражках со свастикой и знаками отличия «Стального шлема». Чем больше их видишь, тем сильнее впечатление, что в большинстве своем они – опустившийся средний класс, плохо воспитанный, плохо проветриваемый человеческий материал; если наступит новая война, которую они призывают, основная масса может надеяться оказаться негодной к строевой. Поразительно много людей в очках, сутулых. Бекмессеровские натуры. Они сидят с тоже