Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Наций, чтобы иметь путь отступления на Америку, тогда как если не удастся заставить Америку вмешаться, то пути отступления уже не останется. Сам он невысокого мнения о вмешательстве Лиги Наций в репарационный вопрос, потому что в ней не хватает людей, которые могли бы успешно действовать в качестве посредников по этому вопросу. Другое дело – австрийский вопрос, где были люди, которые знали друг друга и могли хорошо работать вместе. Это главное; это вообще самая большая услуга, которую оказывает Лига Наций, – что люди из всех стран учатся точно знать друг друга, работать и управлять вместе. У Германии этого контакта еще нет. Поэтому он не питает большого доверия к Лиге Наций в решении репарационного вопроса.

Днем у Робера де Жувенеля; в ходе разговора появились Жорж Бонне, сотрудник Филиппа Ремона и Лемерсье. Робер де Жувенель считал, что еще слишком рано добиваться вмешательства Америки или Лиги Наций. Он был очень поражен моим мнением, что немецкое правительство не может вести переговоры в нынешней ситуации. Лемерсье сформулировал так: «Идея Пуанкаре заключалась в том, чтобы пойти в Эссен и созвать там немецкое правительство для переговоров» (l’idée de Poincaré a été d’aller à Essen et de convoquer le gouvernement allemand là pour négocier). Жувенель сказал: Пуанкаре, должно быть, очень смущен (très embarrassé) тем, что немецкое правительство не явилось на свидание. Бонне, который очень молчаливо слушал, предпочел вмешательство Америки. Он считал, что, если Америка предложит нечто стоящее, Пуанкаре не сможет сказать «нет». На замечание Жувенеля, что есть две страны, которые во Франции еще более непопулярны, чем Германия, а именно Англия и Америка, он ответил: французское правительство всё же дважды подумает, прежде чем ссориться с Америкой. Kомитет банкиров, как предложил Хьюз, оно, конечно, не примет, но если будут обещаны ощутимые преимущества, не сможет отказать. Жувенель придавал большое значение аргументу Пуанкаре о том, что, если Германия заплатит сейчас только 20 миллиардов, она избавится от всех долгов и через 10 или 20 лет окажется в гораздо более хорошем положении, чем Франция. Этот аргумент, по-видимому, везде здесь возымел действие.

Затем с 6:30 до 9:30 у Говена, который произносил бесконечно длинные речи. Он настаивал на утверждении, что ни одно немецкое правительство никогда не проявляло ни малейшей доброй воли. Если же сейчас будет проявлена некоторая добрая воля со стороны Германии, Франция пойдет навстречу. Ни о каком империализме или аннексионистских устремлениях здесь речи нет. «Франция ни в малейшей степени не империалистична (la France n’est pas le moins du monde impérialiste). Она иногда бывает немного ура-патриотичной (cocardière). Но это не имеет никакого отношения к империализму». Надо прийти к «сотрудничеству по доброй воле» (collaboration de bonne volonté) в Европе. Однако это никогда не должно приводить к «взаимопроникновению» (interpénétration) французской и немецкой промышленности. Франция и французский экономический организм должны сохранить свободу. Но он подозревает, что Стиннес как раз хочет добиться этого опасного «взаимопроникновения» двух промышленностей, что он помышляет о некой гигантской конструкции, которая может стоить Франции ее политической свободы. Немецкое правительство заходит в тупик со своим пассивным сопротивлением. Оно не сломит Францию, «если не произойдут совершенно непредвиденные события» (à moins d’évènements tout à fait imprévus). А вот Германии оно сильно навредит. Он не имеет ничего принципиального против Германии. Более того, он сам перед войной некоторое время был представителем немецкого правительства (по-видимому, в какой-то комиссии). Он может только предупредить меня об опасностях, к которым ведут Германию действия правительства, подстрекающего немецкий народ, вместо того чтобы успокаивать его. Чем больше будут трудности Франции, тем теснее сплотятся вокруг нее народы, которых освободил Версальский договор, основа их существования. Также немецкое правительство совершенно неправильно оценивает политику Англии. В нынешней ситуации виновата не Франция, а недобрая воля, которую проявили различные немецкие правительства, и их слабость, поскольку они так и не смогли вернуть немецкие финансы на здоровую основу и остановить инфляцию. Вот что, а не всякие обвинения в адрес Франции, следует говорить рурским рабочим. Члены французского правительства, и в особенности Пуанкаре, пошли на экзекуцию против своей воли. Но они, как «заботливые отцы семейств» (sorgsame Familienväter), не могли от нее уклониться. Иначе они разбазарили бы справедливые требования Франции. План Бергмана был неприемлем еще и потому, что он предлагал не немедленно доступную сумму, а лишь перспективу суммы, возможно мобилизуемой через заем и к тому же «частями» (par tranches). Если бы даже первая часть была размещена, то не было бы уверенности, что так будет и с последующими. А взамен от Франции требовали, чтобы она немедленно отказалась от залогового права на Германию. Если бы впоследствии заем не состоялся или был размещен лишь частично, у Франции не осталось бы ни денег, ни залога. Совсем другим делом было бы предложение твердой, немедленно выплачиваемой суммы. Это могло бы стать основой для дискуссии. Совершенно неверно, что Франция или Пуанкаре с самого начала и при любых обстоятельствах были полны решимости вступить в Рур.

Париж. 17 января 1923. Среда

С утра навестил Гуино (Goinéau), директора «Шнейдер-Kрезо» (42, рю д’Анжу). Он был чрезвычайно сдержан и немногословен; пробормотал лишь, что промышленники во Франции играют «совершенно незаметную роль» (un rôle tout à fait effacé) и что сейчас слово за правительством. Больше из него ничего нельзя было вытянуть. У меня сложилось впечатление, что он был напуган, смущен и держался с кошачьей осторожностью.

Затем – у Хёша и Ренте-Финка. Хёш сказал, что, по «совершенно секретным сведениям», французское правительство расходится во мнениях с генеральным штабом, поскольку тот хочет призвать три возраста резервистов, а правительство это отвергает. Фош в целом был против всей рурской экспедиции в ее нынешнем виде, поскольку считает численность войск для этой цели совершенно недостаточной.

Я обсудил с Хёшем мое предложение для передачи в Берлин: торжественный протест, никаких переговоров с Францией, требование беспристрастного третейского суда, но с одновременным предложением надежных гарантий (таких как таможенные поступления и т. д.) для суммы, которая будет определена решением суда. Хёш полностью согласен. Он сказал, что один американец намекнул ему, что в американском посольстве говорят о «расширении» предложения Хьюза, которое, судя по всему, сводится к поиску среднего пути между французским и английским планами.

Был у Kлода Ане, которого не видел с войны и который написал мне милое посвящение: «В память о былом, в забвении о недавнем» (en mémoire de jadis, en oubli de naguère). Очень радушный прием. Kогда я поздравил его с успехом Мадемуазель Бурра, он сказал, что это старая вещь, ей 18 лет, и он не придает ей ни малейшего значения. Но сейчас у него готова пьеса Заблудшая дочь (La fille perdue), которая кажется ему