Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

propos de n’importe quoi), из-за какой-нибудь мелочи. «Дело лишь в том, чтобы ухватиться за нить; потом ее распутывают» (il ne s’agit que de saisir un fil; après on le pursuit). Другими словами, он признаёт лишь обходной путь.

Париж. 14 января 1923. Воскресенье

Днем провел более двух часов у д’Эстурнеля, которому было любопытно узнать результат моей беседы с Барту. Он был очень разочарован, что речь не зашла о политике. Это доказывает ему, что Барту неуверен, смущен, напуган. Я поступил совершенно правильно, так как не мог сам поднять вопрос о политике. «Вы оставили его с носом (vous l’avez laissé le bec dans l’eau). У него, несомненно, было желание побеседовать с вами о ситуации. Но начать должен был он». Во всяком случае, мое молчание наверняка произвело на Барту гнетущее впечатление, поскольку он очень проницателен (il est très fin) и должен был истолковать это как доказательство, что мы сейчас не хотим вести переговоры. «Ну, посудите, в ситуации, в которой мы находимся, говорить о Верлене в течение часа для такого человека, как Барту, с вами – это несерьезно, это смехотворно».

Моя сегодняшняя беседа с д’Эстурнелем меня мало удовлетворила. Он не хочет и слышать ни о каком вмешательстве Хьюза или Америки вообще. Хьюз очень непопулярен в Америке в собственной партии, к тому же у американцев нет никаких средств принуждения против Германии, которые могли бы внушить французам доверие. Лига Наций – очень сомнительное собрание, которое и ему тоже не внушает большого доверия (мне показалось, д’Э[стурнель] хочет отвадить меня от Лиги Наций); правда, в отношении Лиги Наций общественное мнение Франции настроено менее негативно, чем в отношении Америки или Хьюза. Он понимает, что немецкое правительство не может вести переговоры под давлением силы. Но (и здесь он сказал почти то же самое, что Марсель Реймон) можно начать переговоры о чем угодно и затем расширить их. (Стало быть, всё-таки прямые переговоры!)

Также он начисто отверг мою идею создания «нового события» (fait nouveau), которое сделало бы переговоры возможными; даже в пылу разговора назвал ее детской и неполитичной. Немецкое общественное мнение, мол, следует укреплять в его отказе от любого насилия, любого милитаризма, как французского, так и немецкого; но не рекомендуя ему иностранное вмешательство, а лишь в целом поощряя взывать к миру и против насилия. В крайнем случае можно позволить ему сказать: оно предпочтет всё что угодно, но не покорение силе, даже обращение к Лиге Наций (несмотря на Верхнюю Силезию). Kороче: д’Эстурнель на практике, несмотря на все красивые слова, хочет в точности того же, что и люди из «Национального блока», а именно – без оглядки на ситуацию, созданную вторжением, добиться переговоров с одной лишь Германией каким-то окольным путем, при этом отвергая и исключая Америку и вообще любого третьего участника переговоров.

Это обескураживает и не оставляет нам ничего, кроме пассивного сопротивления, пока французам не надоест их авантюра. (Что, по мнению зятя д’Эстурнеля, Ле Гийона, присутствовавшего при беседе, должно произойти довольно скоро; он говорил о 1–2 месяцах.)

Тем не менее д’Эстурнель нашел в себе мужество позавчера сделать в Сенате запрос Пуанкаре относительно его рурской политики. Он дал мне текст запроса и сказал: «Я остался совсем один; но по меньшей мере сто сенаторов думали так же, как я». И Рибо, который умер сегодня, а позавчера уже отсутствовал, даже поддержал бы его, как он думает, открыто, потому что ни за что не хотел ставить под угрозу Антанту.

Обе статьи[444], как мне кажется, верно передают французские намерения, намерения французского правительства.

Вечером в «Ателье» (Театр Монмартра) – Обольщение честью (Volupté de l’Honneur) Пиранделло и обработка Антигоны Kокто с оформлением Пикассо и музыкой Онеггера. Пикассо создал темно-синий фон с намеком на дорический храм и рядом масок над ним как символ хора. Хор произносится невидимым актером за масками. Идея хороша, но немного сбивающее с толку впечатление. Молодая, очень красивая гречанка играла Антигону (Женика Атанасиу), ее лицо было раскрашено, почти как маска. Она произвела самое сильное впечатление. Дюллен играл Kреонта.

Париж. 15 января 1923. Понедельник

Статс-секретарь Фишер и Ренте-Финк завтракали у меня. Из разговора с Фишером: больше 1,25 миллиона золотых марок в год Германия не может выплатить. И в этой сумме есть «неизвестные» [переменные]. Хазенштейн считает невозможной даже эту сумму. Французы могли бы получить больше, только если бы их квота была увеличена, например за счет отказа англичан от компенсации пенсий; тогда французам досталось бы почти всё. Но англичане откажутся от своей доли репараций лишь в том случае, если французы откажутся от континентальной гегемонистской политики. Угроза французов создать в Рурской области собственную бумажную валюту несерьезна, так как владельцы шахт и рабочие не смогут с этими деньгами ничего сделать; они не получат за них ни одной деревянной крепи для штолен. Если же французы введут французскую валюту, это неизбежно вызовет инфляцию во Франции. Налог на уголь будет приносить доход, пока немецкая цена на уголь остается ниже мировой. Лишь при этом условии он будет покрывать оккупационные расходы. Впоследствии оккупационные расходы лягут бременем на французский бюджет.

Я спросил Фишера, можно ли с уверенностью ждать, что французская политика в Руре провалится сама собой. Он сказал: «Да». Но, конечно, ценой тяжелого ущерба для остальной Германии, что может привести там к краху и большевизму. Вопрос в том, что рухнет в первую очередь – Германия или французская рурская политика. В ответ на мой следующий вопрос он признал, что вероятнее всего – крах Германии. У французов еще остается неиспользованное средство – инфляция, тогда как мы это средство уже исчерпали. Он добавил: в 1918/1919 годах он и Kёт (комиссар по демобилизации) победили революцию только с помощью инфляции, иррационально перестроив немецкую экономику. Если сегодня снова возникнет угроза безработицы и революции, против этого уже нельзя будет использовать инфляцию. Поэтому перспективы очень мрачны. Англичане боятся континентального блока, но мало что могут против него предпринять, потому что они во второй раз совершили ошибку, которую сделал Kромвель, когда слишком основательно сокрушил испанскую мощь и тем самым расчистил путь Людовику XIV на континенте. Им понадобился весь XVIII век, чтобы исправить эту ошибку. Фишер также за то, чтобы добиться какого-либо вмешательства; жаль, сказал он, что у папы не больше власти! Он предложил мне в Берлине также повидать Хермеса; хочет телеграфировать ему. Хёш одновременно записывает меня к Розенбергу. Я буду в Берлине в пятницу и субботу, а в воскресенье, на обратном пути, снова в Рурской области.

Днем у Филиппа Мийе. Он считает так: «В этот момент ничего нельзя сделать (rien à faire