Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

карьере и хочет поехать в Германию учить немецкий. Он хотел получить от меня совет и информацию. Между прочим, он рассказал, что по возвращении из Марокко после годичного отсутствия был удивлен изменившимися настроениями по отношению к Германии, особенно среди французской аристократии (меньше в буржуазии). Сейчас очень многие аристократы открыто высказываются, что надо договориться с Германией. Я посоветовал ему ехать в Берлин, а не в оккупированную область.

В 5 часов – совещание и чай у Анри Лиштанберже с неким господином Ристом, экономистом. Эта беседа дала мне важные разъяснения и ориентиры. Рист очень четко изложил, с одной стороны, что акция Пуанкаре ничего не даст, с другой – что Франции нужны какие-то гарантии, если она придет к соглашению с Германией, чтобы для Германии с самого начала было невозможно снова обойти или саботировать соглашение. Я сказал, что прямые переговоры между Германией и Францией в нынешней ситуации кажутся мне невозможными; это признали также Рист и Лиштанберже. Я заключил из этого, что необходима некая промежуточная стадия, чтобы вновь стали возможны переговоры; они подтвердили и это. В качестве такой промежуточной стадии я представляю решение о платежеспособности Германии третейским судом, предложенным Хьюзом и по возможности заседающим под эгидой Лиги Наций. Рист возразил: Франции всё еще не даны необходимые гарантии (gages), что Германия действительно примет и исполнит решение третейского суда. Я сказал: почему же тогда французское правительство, которому предложение Хьюза представлено официально, не спросит Америку, какие гарантии готова предоставить Германия? Тогда Америка могла бы получить эти гарантии от Германии. Рист и Лиштанберже посчитали это «очень остроумным» (très ingénieux), но признали опасность того, что Пуанкаре, в принципе отвергающего третейский суд, не удастся склонить к такому запросу. Поэтому Германия, по мнению Риста, должна сама предложить эти гарантии Америке.

Вечером – плохая пьеса Саши Гитри Сюжет для романа (Un Sujet de Roman); старейший французский разговорный жанр (Александр Дюма-сын, Эмиль Ожье) с тирадами; но плохо построена. Отец Гитри в роли поэта, временами впадающего в безумие, – хорош как маска и игра.

Париж. 13 января 1923. Суббота

Мои высказывания Ренте-Финку, видимо, задели Хёша за живое. Он пишет мне, что был бы искренне благодарен, если бы я указал ему, где и когда он может навестить меня завтра, в субботу. Я написал, что буду к его услугам у себя в 5 часов.

Он пришел, и у нас была двухчасовая беседа. Он сказал сначала, что Майер не вернется. Из двух сообщений далее интересно, что Пуанкаре в речи в Палате солгал относительно предложения Стиннеса. Дело происходило перед Рождеством. Майер сообщил Пуанкаре, а он, Хёш, – Перретти, что Стиннес, Kлёкнер и еще один магнат готовы лично приехать в Париж для переговоров по угольному вопросу, и это, естественно, могло и должно было привести к дальнейшим переговорам по репарационному вопросу. Об обмене кокса на минетту[442] вообще не было речи, утверждение Пуанкаре – откровенная ложь. Пуанкаре отклонил переговоры, мотивируя это тем, что если они и состоятся, то должны проходить между правительствами. Хёш уполномочил меня использовать это сообщение, не называя его имени.

Затем Хёш выразил недовольство тем, что посольство здесь почти не имеет прямых контактов с видными французами; только через посредников. Поэтому мои связи чрезвычайно ценны. Он предложил, чтобы я как можно скорее выехал в Берлин для совещания с Розенбергом с целью проинформировать его и договориться с ним о дальнейшем. Мой план (требование международного третейского суда, исходя из предложения Хьюза, и гарантии Германии в отношении Америки) он посчитал вполне приемлемым.

В 6:30 – у Барту, где я пробыл более часа. Я показал ему моего Верлена[443], он мне – многочисленные автографы Верлена, Рембо, Анатоля Франса и т. д. и переплеты работы Мариуса Мишеля (очень дороги и качественно сделаны, но тривиальнейшего вкуса). Он расстилал ткань на письменном столе, прежде чем осторожно извлекать каждый том из его футляра. У меня было ощущение, что он скорее собиратель, чем тот, кто движим глубокой любовью к самим поэтам или поэзии. Он ходил вокруг, как живой каталог, и показывал том за томом без какого-либо теплого или глубокого комментария. Наибольшее впечатление на меня произвели висевшие друг напротив друга портреты восемнадцатилетнего Виктора Гюго работы Девериа и шестнадцатилетнего Рембо работы Фантена. Два архангела. Гений, юность, красота – не могу припомнить подобное в каких-либо других картинах. В прихожей стоит также очень красивый, больше натуральной величины, мраморный бюст Ламартина.

Мы, согласно взаимной договоренности, достигнутой через д’Эстурнеля, избегали слов о политике. Однако Барту пригласил меня навестить его при случае. Мое впечатление: он с некоторой провинциальной скрытностью старался ни в коем случае не переступать границ корректной вежливости. Он не сделал ни малейшего намека на политику; что, несмотря на договоренность, было весьма примечательно, поскольку в Берлине мы как раз говорили о политике и репарациях.

Вечером – ужин и общество у мадам Жорж Сотро (Бьёрнсон). Пожилая г-жа Бьёрнсон участвовала и в том и в другом, несмотря на свои 87 лет. Вся в белом, в белом же кружевном головном уборе, ниспадающем на плечи, что придавало ей некое сходство со средневековой королевой. Она очень глуха, но говорит живо, как молодая девушка, и, как сказала мне, читает целыми днями, так что у нее болят глаза. Величественная, впечатляющая внешность. Г-жа фон Оленина (русская) после ужина пела романсы Мусоргского и русские народные песни, немного приглушенным голосом, но с большим выражением и темпераментом.

После этого я ушел вместе с Филиппом Ремоном. Он сказал мне, что сегодня или вчера говорил с Араго, лидером «арагонцев» в Палате, главной опоры «Национального блока», и получил весьма удивительные разъяснения о намерениях и желаниях французского правительства, а именно: что «по замыслу правительства и людей, ведущих Францию, оккупация Рура должна привести к прямым переговорам с Германией» (dans l’idée du gouvernement et des gens qui mênent la France, l’occupation de la Ruhr devait amener une conversation directe avec l’Allemagne). Араго добавил: «потребовалась оккупация Рура, чтобы позволить французскому правительству перед лицом французского общественного мнения начать разговор с Германией» (il fallait l’occupation de la Ruhr pour permettre au gouvernement français devant l’opinion publique française d’entamer une conversation avec l’Allemagne).

Я сказал Ремону, что оккупация Рура сделала прямые переговоры с Францией невозможными для немецкого правительства, для любого немецкого правительства. Прежде чем такие переговоры снова станут достижимыми, должно произойти «некое новое событие» (un fait nouveau), которое сделает возможность таких переговоров очевидной для общественного мнения в Германии. Я говорил о предложении Хьюза или о вмешательстве Лиги Наций. Ремон уклонился от ясного ответа, но сказал, что прямые переговоры могли бы начаться «по любому поводу» (à