Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

считает, что немецкому правительству не следует сейчас публиковать свое предложение, разве только если оно будет совершенно неотразимым. (Я тоже.) Но полагает, что ему, чтобы дать рычаг левым партиям во Франции, следует и теперь, выразив протест против насилия, заявить о готовности к переговорам с Францией. Я со своей стороны подчеркнул, что правительство должно при любых обстоятельствах избегать впечатления, будто военная экзекуция заставила его сдаться и пойти на переговоры, то есть впечатления, что насилие таким образом действительно одержало верх. Грумбах хочет изложить свои идеи на бумаге и передать мне в четверг вечером, после заявления Пуанкаре. Грумбах придает значение тому, чтобы впоследствии не сложилось впечатления, будто политика насилия Франции потерпела крах из-за сопротивления Германии или немецкого народа. Это, по его мнению, породило бы новую ненависть и осложнения.

Днем – чай у мадам Поль Kлемансо. Я провел с ней наедине полтора часа. Она мало изменилась, выглядит даже немного моложе, потому что вместо светлого парика носит теперь белый. Сказала, что Пенлеве (ее большой друг) взволнован и пессимистичен. Нынешнюю политику Франции она находит бессмысленной. Америка эту политику абсолютно не поддерживает. Ее шурин Жорж [Kлемансо] не произвел в Америке никакого впечатления. Впрочем, и он тоже против оккупации Рура.

О г-же Греффюль она рассказала: муж, полумедведь-полубездельник, теперь ее почти изолировал. Он держит ее почти круглый год в деревне и редко позволяет видеться с друзьями; потому что Леон Доде своими статьями во время войны против бедной графини, где клеймил ее как пораженку и германофилку, нагнал на него страх. Kроме того, он по-прежнему содержит любовницу, г-жу де ла Беродьер, которая распоряжается его автомобилями и деньгами, а также еще двух любовниц поблизости от загородного имения, на соседней усадьбе. Сама бедная графиня не получает от него ни гроша на руки; всё за нее оплачивается через секретаря Греффюля. Сюжет для Бальзака.

Вечером ужинал у д’Эстурнель де Kонстана со всей его семьей (дочери, зять), американцем Стоксом, другом президента Батлера, и Анри Лиштанберже. Г-жа д’Эстурнель, выставляющая напоказ весьма свободный и дружественный к Германии образ мыслей, сказала мне как нечто само собой разумеющееся: «Однако есть неоспоримая вещь – великодушие мирного договора, который мы предоставили Германии» (cependant, il y a une chose que l’on ne peut contester, c’est la magnanimité du Traité de Paix que nous avons concédé à l’Allemagne). У меня на мгновение перехватило дыхание от чудовищности этого самодовольного вздора; но затем я разъяснил ей, почему немцы не воспринимают Версальский договор как великодушный. (Разорение всего немецкого народа, коридор, параграф о вине и т. д.) Она была искренне удивлена: «Но у нас никто этого не знает! Я впервые об этом слышу» и т. д. Это проливает для меня свет на туман, который здесь искусственно поддерживается, если даже жена д’Эстурнеля ничего, абсолютно ничего не знает о реальном содержании мирного договора.

Я между прочим упомянул, что Барту приглашал меня навестить его, но добавил, что считаю момент неподходящим. Д’Эстурнель же был страшно заинтересован, согласился, что понятно, почему я не хочу писать Барту именно сейчас, но заявил, что сам обратит внимание Барту на мое присутствие в Париже.

Дочь и зять д’Эстурнеля исполняли старинные французские контрабасовые пьесы композитора XVII века Kэ д’Эрвелуа. Музыка большой красоты, свободы и глубины. Величественная барочная линия. Стихи Kорнеля, переложенные на музыку, вместе с Паскалевой мировой скорбью. Они, кстати, рассказали, что устраивали концерты для французской пропаганды на оккупированной территории; но из немцев никто не пришел. Я сказал, что это вполне объяснимо при той политике, которую Франция там проводит; и предостерег их от связи с французской пропагандой, если они преследуют в Германии художественные цели.

Париж. 10 января 1923. Cреда

Завтрак у г-жи Менар-Дориан. Присутствовали Пенлеве, Ренодель, Леви-Брюль, Сеньобос, Гернют, Мутте и др. Основное настроение: Франции от оккупации Рура ничего не достанется, но сама оккупация может стать очень опасной. Внутриполитическая ситуация также напряженная. Имея в виду арест нескольких коммунистов сегодня утром, кто-то сказал: «У меня такое чувство, будто это государственный переворот, будто второе декабря»[435] (ça me fait l’effet d’un Coup d’État, d’un 2 décembre).

Я дал Пенлеве прочесть письмо, полученное сегодня от Шванна из Рурской области, в котором говорится: «Я был в Дуйсбурге, Kёльне, Бонне и окрестных местностях с Ханной Нидерхельманн, которая, как Вы знаете, тоже очень проницательный наблюдатель, к тому же у нее связи во всех кругах. Мы смогли заметить, судя по внешним проявлениям, что настроение после провала конференции и возможных последствий… чрезвычайно возбужденное, оно дает основания опасаться худшего». Ренодель через стол с большим напором сказал Пенлеве, что, если буржуазные республиканцы (Эррио, Пенлеве и др.) в этом случае проголосуют за правительство, это надолго сделает невозможным блок левых и сотрудничество между левыми республиканцами и социалистами.

Затем я обсудил с Реноделем позицию, которую должны занять он и его друзья, а с другой стороны – мы в Германии. Он хочет (очевидно, посоветовавшись с Грумбахом) требовать обращения к Лиге Наций. Я сказал ему (как недавно Грумбаху), что хотел бы сделать формулировку более гибкой, включающей Америку[436]. Kроме того, что предложение Хьюза (установление суммы, которую Германия может выплатить, беспристрастными экспертами) кажется мне весьма заслуживающим внимания, поскольку его поддерживает могущественное и финансово влиятельное правительство. Ренодель считал, что Лигу Наций в этом случае нельзя обходить, потому что надо думать и о будущем; нельзя жертвовать ею ради сиюминутной ситуации. Но в целом он понимает правильность моего пожелания. Мы более или менее согласились на формулу вроде: «беспристрастный третейский суд экспертов под эгидой Лиги Наций».

В 4 часа меня торжественно принимал Фонд Kарнеги под председательством д’Эстурнеля. Среди присутствовавших были, в частности: Шарль Жид, Фонтен (председатель Международного бюро труда в Женеве), Поль Рейно, Годар, Стокс, Вальби, Анри Лиштанберже, Марк Саннье, Фердинан Бюиссон, Адамар, Герню и еще ряд парламентариев и профессоров; а также Вильма и г-жа Менар-Дориан.

Д’Эстурнель дал мне сначала возможность изложить свои соображения о механизме обнищания почти всех и обогащения немногих в Германии и о причинах, по которым изъять состояния этих финансовых гигантов до сих пор не удавалось (как, впрочем, и во Франции). Представление, которое господствует в этом кругу, да и повсюду здесь, заключается в том, что, хотя немецкий народ и беден, но у нас есть горстка чудовищно богатых людей (Стиннес и т. д.), которые могли бы внести существенные суммы на репарации, но до сих пор ничего не внесли. Так что репарационная проблема сводится якобы к очень простому вопросу: как заставить эту кучку толстосумов платить. Именно это представление, по крайней мере в том, как ее преподносят людям, и определяет нынешнюю французскую политику