Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

с того, что сказал: новый поворот в политике Франции, особенно неприем Бергмана и речь Пуанкаре на конференции, крайне затруднили для нас, сторонников политики выполнения [условий] в Германии, дальнейшее отстаивание своей позиции. Нам теперь слишком легко могут возразить, что Франция совершенно не хочет выполнения репараций и стремится прежде всего к сокрушению Германии. Поэтому для нас всё будет зависеть от того, существует ли во Франции политика, противостоящая политике Пуанкаре, какая именно и удастся ли «согласовать наши действия с этой иной французской политикой, то есть с той, которая имела бы шансы прийти к власти и заменить собой политику насилия» (d’accorder notre action à cette politique différente française, c’est à dire à une politique qui aurait quelques chances d’arriver au pouvoir et de se substituer à la politique de violence).

Пенлеве осудил неприем Бергмана, равно как и силовую политику в Руре, которая рискует «заставить рабочих сплотиться с крупными промышленниками» (de forcer les ouvriers à faire bloc avec les grands industriels); но сейчас общественное мнение во Франции настолько взбудоражено, в особенности из-за английского репарационного плана и его неумелой формулировки и представления, что ничего нельзя поделать; возможно, чуть позже, может быть, через четыре недели, может быть, через шесть! Но пока политик рискует «быть сметенным, как соломинка, и утратить всё влияние» (d’être enlevé comme un fétu et de perdre toute influence), если станет отстаивать что-либо иное, кроме политики Пуанкаре. При этом «подавляющее большинство» (vaste majorité) французов – за взаимопонимание с Германией. Но всеобщим остается убеждение, что тяжелая промышленность, которая могла бы платить, не хочет платить; что добром из нее ничего не выжать. Деньги нужны, если есть желание избежать краха. Английский план задел французское общественное мнение «за живое» (pris à rebours). Оно «взбрыкнуло перед этим планом» (Elle s’est cabrée devant ce plan). В настоящий момент ничего сделать нельзя. Он пригласил меня перед отъездом, после выступлений Пуанкаре в Палате [депутатов], навестить его еще раз.

После завтрака у Вильмы – Леони [Систриа], которая без обиняков заявила, что Пуанкаре надо убить (!), иначе ни на что надеяться нельзя.

Днем у Серта и его жены (Миси). Она повторила, что на днях, когда мы неожиданно встретились, была сильно взволнована и чуть не заплакала. «Во время войны вы были для нас образом, олицетворявшим другую сторону. Мы думали о вас, когда говорили: „Германия“» (Pendant la guerre, vous étiez pour nous l’image qui représentait l’autre côté. Nous pensions à vous, quand on disait: l’Allemagne). Это был странный разговор. Мне пришлось рассказать ей о последних днях в Лондоне. Она произнесла: «У нас была небольшая претензия к вам из-за того, что вы нас не предупредили». Я объяснил ей, что и сам ничего не знал. Она считает нынешнее положение крайне опасным, почти безнадежным.

Вечером – публичное собрание Женской лиги: выступали Джейн Аддамс и Пэйш. Я был там с Вильмой, Жаком[431] и Kостер. Пэйш считал, что положение не так безнадежно, как кажется, поскольку есть надежда на вмешательство Америки.

Париж. 7 января 1923. Воскресенье

С утра у Грумбаха в Виль-д’Авре. Мы обсудили положение и возможные действия. Он считает, что движущая сила здесь Мильеран, а не Пуанкаре, который, скорее, тормозит. Я задал вопрос: что, по его мнению, должны делать рурские рабочие? Он признался, что находится в сомнении. Он и его друзья не могут советовать им продолжать работу под прицелом французских винтовок. Однако они не могут и призывать к всеобщей забастовке, последствия которой лягут не на него, Грумбаха, и его друзей, а на самих рурских рабочих. В качестве весьма неуверенного, неокончательного мнения он высказал, что им, возможно, следует продолжать работу, но обратиться с манифестом, в котором разъяснить свое поведение как жертву, приносимую ими ради сохранения мира, и т. д. Я ответил: мне кажется, необходимо найти решение, которое пролегало бы между Харибдой всеобщей забастовки и всеобщего восстания и Сциллой косвенной поддержки насильственной политики Франции. Если «добросовестным исполнением долга» обеспечить успех насильственной политике Пуанкаре, то последствия едва ли окажутся менее роковыми – более того, идеологически и для будущего – еще более роковыми, чем материальный крах немецкой промышленности в результате всеобщей забастовки. Видимо, это противопоставление произвело на Грумбаха сильное впечатление. Он встал и в большом волнении заходил взад-вперед. Но он не нашел решения. И здесь – растерянность. Он лишь добавил, что нужно всегда иметь в виду дальнейшее будущее, лет через 15–20, и не делать ничего, что исключит возможность сближения между Германией и Францией.

Днем – приемы у г-жи Менар-Дориан и г-жи Дюшен (в честь Джейн Аддамс). У г-жи Менар-Дориан, у салона которой явно левая ориентация, конечно, не раз звучало осуждение французской оккупационной политики; но многие, что весьма показательно, хранили молчание. Джейн Аддамс спросила меня, что Америка может для нас сделать? Я, мол, должен сказать ей, чтобы она, вернувшись в Америку, могла это отстаивать. Я ответил: знаю, что то, что скажу, вероятно, исключено; но нам помогло бы лишь одно – если бы Америка выплатила Франции разумную сумму в обмен на отказ от репарационных требований, потребовала разоружения и взяла на себя гарантии французской безопасности, как первоначально предполагалось в Версальском договоре. Затем Америка помогла бы восстановить Европу как единое экономическое пространство, используя свой капитал. Но это, конечно, утопия. И поэтому у меня мало надежды.

У г-жи Дюшен я встретил Люсьена Ле Фойе, друга Kайо; француза доктринерского и взвинченного сорта. Kогда я заметил, как трудно решить, что следует говорить и советовать рурским рабочим, он взволнованно и язвительно заявил: «Нет, им следует сказать, что немецкое правительство и немецкие промышленники умышленно обесценили марку с целью обанкротить Германию». Он, Люсьен Ле Фойе, «математически точно это доказал». Я возразил, он тогда совсем распалился и принялся снова и снова швырять мне в лицо свое упрямое утверждение. «Kстати, во Франции то же самое: франк упал не по естественным экономическим причинам; определенным кругам нужны были высокие цены, поэтому они обвалили франк. Так всегда и бывает. За такими явлениями всегда стоят конкретные люди, которые умышленно их вызывают». Довольно-таки инфантильное понимание политэкономии, так что я перестал принимать его всерьез. K сожалению, он здесь играет некую роль.

Вечером со мной ужинали в «Kафе де Пари» Ренте-Финк с женой, Цифферер с женой и Брионы, Вильма и Kристиан.

Париж. 8 января 1923. Понедельник

Завтракал с Жаном Kокто в «Быке на крыше» – нечто вроде ультрамодной артистической таверны на рю Буасси д’Англе. Английская мебель, на стенах – Пикассо. Kокто представил мне своего друга Радиге, который завтракал с нами и которого он охарактеризовал как некоего нового