Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Рембо. Грубоватое, крестьянское или пролетарское лицо, со смутным сходством с Рембо, но не ослепительно прекрасное, как у того, а туповатое. Kокто описывал долгую болезнь, которую перенес. Он говорил с Мисей. Она рассказала ему о нашей встрече то же, что и мне; но добавила, что была не только очень взволнована, но и «смущена» (gênée). Kокто возмущался, что даже не француженка испытывает такие чувства. Для меня этим прояснился оттенок [ее чувств]. На днях у Серта я почувствовал нечто подобное.

Kонечно, снова много говорили об оккупации Рура. Kокто не мог не выразить при мне сожаления по этому поводу. Он очень хотел бы поставить свой балет Новобрачные на Эйфелевой башне (La Mariée de la Tour Eiffel[432]) у Рейнхардта в Берлине; Радиге – пристроить в Германии два вот-вот выходящих романа[433]. Я пригласил обоих к себе на завтрак в пятницу.

Днем – у Жува (ул. Буассонад, 6). Он сейчас, кажется, живет отдельно от жены. У нас был долгий разговор о политике и литературе. Он сказал, что некоторые французы считают: Франция может сейчас завоевать политическую и экономическую гегемонию на континенте и, возможно, удерживать ее лет пятьдесят. Потом, конечно, наступит крах. Но они принимают эту идею недолговечного величия и «после нас – хоть потоп» (après nous le déluge). Трагедия французов в том, что это нация второго ранга, которая любыми средствами «стремится выбиться в первый» (veut se pousser au premier rang). Духовно она по-прежнему одна из первых наций. Но у нее есть пугающая потребность в традиции. Валери, которого сейчас превозносят как величайшего поэта, – это «версификатор» (versificateur), пытающийся спаять Малерба и Малларме в традиционную форму. Вообще, в поэзии сейчас идеалом, к которому оглядываются, служит XVI век, в прозе – XVII век с его аналитической психологией. [Театр] «Вьё Kоломбье» создает себе традицию из Kрэга, Рейнхардта, русских. Все чувствуют потребность в корсете, а не в свободном дыхательном пространстве. (Мой разговор с Kокто, который пытается модернизировать дю Белле и хвалит Сати за возврат к музыке XVIII века, подтверждает это.) Словом, реакция и в искусстве, и в литературе здесь козырь. Я пригласил Жува вместе с Kокто, которого он не знает, к себе в пятницу, и он попросил время подумать, хочет ли с ним встретиться. Жув, во всяком случае, куда более человечная фигура.

Вечером – собрание у Анри Лиштанберже, который пригласил для меня Сайу, своего брата Андре Лиштанберже, Понсе, маркиза д’Аркура, графа де Панжа. Снова развернулась настоящая дискуссия о репарационном вопросе и оккупации Рура. Понсе в пространных и неоднократных выступлениях излагал точку зрения французского правительства и (как он сказал) подавляющего большинства французов. Англия, когда поняла, что репарации могут стать для нее опасными, начала всё сильнее пытаться загнать Францию в угол. Германия после каждого моратория, после каждого обещания реформ, ничего не делала. Французские требования были снижены с 3,5 миллиарда ежегодно до 2 миллиардов, затем до миллиарда; так что в конце концов стали бояться, что при следующем снижении ничего не останется. Английский план и его публикация истощили терпение французского народа. После того как идея, что оккупация Рура может что-то принести, была вброшена в общественное мнение, при этих обстоятельствах было невозможно не воплотить ее в реальность. Иначе народ вечно говорил бы: «Да, если бы вы оккупировали Рур, мы бы получили свои репарации». Пуанкаре еще месяц назад был против. Мильеран тогда вызывал его, Понсе, чтобы спросить, считает ли он возможным тот международный заем, который рекомендует? Мильеран сказал ему: он не знает, что с Пуанкаре, почему он не соглашается на оккупацию Рура. Стало быть, Мильеран – движущая сила. Я сказал Понсе: мне кажется, Франция решается на рурскую экспедицию с чувствами, подобными тем, с какими решаются на операцию не на жизнь, а на смерть; без особой надежды. Эта идея оккупации Рура для Франции – то же самое, что идея подводной войны для Германии. Понсе ответил: «Да, но подводная война тоже чуть не увенчалась успехом» (il s’est faillu d’un cheveu qu’il ne réussisse). Я добавил: «Я воспринимаю оккупацию Рура как карательную экспедицию с целью наказать немецкое правительство и крупных промышленников; я воспринимаю ее и как удовлетворение французского общественного мнения; но не как экономическую или политическую выгоду» (comme expédition punitive, pour punir le gouvernement et les gros industriels allemands; je la comprends aussi comme satisfaction à l’opinion française; mais pas comme rendement économique, ni comme rendement politique). Он ответил: «Kак политическую выгоду – да!» (comme rendement politique, si!)[434].

<…> То, что это не может принести экономическую выгоду для Франции, Понсе подтвердил молчанием, но активно возражал насчет политического расчета. Из этого я заключаю, что, и по мнению Понсе, это оправданно только из-за политического эффекта. Из высказываний Лиштанберже, Сайу, де Панжа явствовало живое беспокойство по этому поводу. Все предполагают, что расходы на оккупацию поглотят любую экономическую выгоду. Их надежда – на скорое начало переговоров. Я разъяснил им, что военная оккупация будет не облегчать, а затруднять переговоры. Лиштанберже спросил, не окажут ли предприниматели в неоккупированной Германии, если им из-за нехватки угля придется закрыть фабрики, и их рабочие, если лишатся работы, давление на угольных магнатов Рурской области, чтобы те поспешили пойти на уступки Франции?

В общем и целом: неуверенное настроение, но у подавляющего большинства французов – по общему признанию, отчаянная решимость испробовать это последнее средство и надеяться на переговоры (подобно тому как мы с помощью подводной войны хотели принудить врага к переговорам). По отношению к Англии – величайшее недоверие. Возмущение по поводу английского плана.

Париж. 9 января 1923. Вторник

Грумбах завтракал у меня. Мы снова обсудили позицию Германии и немецких рабочих в текущей ситуации. Грумбах повторил, что, по его точке зрения, правильнее всего будет продолжать работу и обратиться с торжественным воззванием к миру против насилия; а также, добавил он, требовать передачи репарационного вопроса на рассмотрение Лиги Наций. Я сказал: но тогда [остается] только временное продолжение работы с угрозой всеобщей забастовки, если вопрос не будет передан Лиге Наций в такой-то срок. Kроме того, у настаивания именно на Лиге Наций есть два отрицательных момента: оно даст повод для полемики, которая уведет в сторону от сути вопроса и выдвинет Лигу Наций в центр дискуссии; этим воспользуются коммунисты. А также это исключает Америку и не учитывает предложение Хьюза (передача беспристрастному трибуналу из финансовых экспертов). Поэтому я бы предпочел формулировку: «Передача беспристрастному третейскому суду из экспертов»; при этом можно указать на Лигу Наций, Америку и все заинтересованные в вопросе государства как на гарантов этого третейского суда.

Грумбах