Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

отделена от Пруссии и в составе рейха (это он подчеркнул) станет автономной землей, как Бавария. Я указал на то, что как раз Бавария сегодня более националистически и милитаристски настроена, чем Пруссия. Что, кроме того, именно неумелая пропаганда французов больше всего способствовала тому, чтобы оттеснить мысль об автономном прирейнском государстве в составе германского рейха. Но Пинo не отступал: обеспечение безопасности Франции через автономию Рейнской области – предварительное условие прочного мира между странами. Экономическое сотрудничество в долгосрочной перспективе также немыслимо без этой гарантии безопасности. Я лишь кратко сказал, что эта гарантия, как мне кажется, гораздо эффективнее может быть достигнута благодаря всеобщему разоружению и созданию действенной Лиги Наций, чем благодаря совершенно иллюзорной безопасности, которую Франция извлечет из «автономной» Рейнской области.

Понсе проводил меня до двери и подвел итог сказанному: оккупация Эссена – это «удар кулаком по столу, который означает, что Франция намерена напомнить Германии, совсем, кажется, забывшей об этом, что мы еще здесь и что когда-нибудь придется с нами договориться» (un coup de poing sur la table qui signifie que la France entend rappeler à l’Allemagne, qui a semblé trop l’oublier, que nous sommes encore là et qu’il faudra bien un jour s’entendre avec nous). Недоверие к Англии и Америке и стремление поскорее прийти к прямому соглашению с Германией выразились вновь.

В 5:30 – с Жувом у Мазереля, с которым я хотел познакомиться. Он живет на самом верху Монмартра. Разговор, как и везде, вращался почти исключительно вокруг оккупации Рура, которая вызывала у обоих нечто вроде отчаяния.

Вечером ужинал у Ренте-Финка в посольстве. Потом пришел статс-секретарь Фишер, председатель Kомиссии по военным выплатам. Он подтвердил: Майер некоторое время назад сообщил Пуанкаре, что Стиннес желает вести переговоры с французскими крупными промышленниками. Пуанкаре ответил, что, если переговоры желательны, они должны вестись при посредничестве правительств; то есть через французского посла в Берлине или немецкого в Париже. Барту на последнем заседании Репарационной комиссии указал на этот демарш Майера и спросил его, Фишера, что он об этом знает. Неясно, чего Барту хотел добиться этим выпадом.

Ренте-Финк сказал, что Хёш хотел бы повидаться со мной перед моим отъездом. Я ответил, что к Хёшу больше не пойду. Если Хёш хочет чего-то от меня, он может прийти сам. Во время моего предыдущего пребывания, когда я пригласил его к обеду, чтобы мы могли спокойно поговорить, он отказался за пять минут до его начала без всякой видимой причины. На этот раз он полностью меня проигнорировал, на мой визит не ответил даже карточкой. Я не потерплю такого пренебрежительного обращения от человека, который явно кичится своими изысканными манерами. Kто такой господин фон Хёш? В конечном счете не более чем молодой советник посольства, поэтому от него можно ожидать по меньшей мере обычных форм вежливости. Он одновременно и жеманен, и бесцеремонен; и не только по отношению ко мне. У меня уже было намерение поднять этот вопрос в МИДе. То, что я запомнил его бесцеремонное поведение по отношению к себе, Ренте-Финк может ему спокойно передать. Ренте-Финк, казалось, был ошеломлен.

В 10:30 – к Грумбаху на рю Фейдо (Populaire)[438]. Обсудил с ним всю ситуацию и наши действия. Он сказал, что Палата сегодня была попросту подлой. У него была охота поджечь и спалить зал заседаний. Однако речь Пуанкаре произвела на него впечатление очень осторожной и умеренной, так как она выдвигала на передний план готовность к переговорам. Мы должны избегать всех инцидентов, торжественно протестовать и стараться выиграть время. Наш план: требовать беспристрастного третейского суда, несмотря на резкий отказ Пуанкаре.

Затем я ужинал у Молларда[439] с Грумбахом до половины первого. Он громко смеялся от удовольствия, слушая мою историю о Барту-Верлене.

Париж. 12 января 1923. Пятница

Жан Kокто, Жув и Радиге завтракали со мной у Ларю[440], где я так часто до 1914 года проводил половину ночей за ужином с Kокто, Нижинским, Дягилевым, Мисей, Бакстом, Равелем и т. д. Я принес свои экземпляры Мудрости (Sagesse) и Озарений (Illumination)[441] с пометками Верлена для меня на полях. Kокто запускал фейерверк остроумных выдумок; Жув, который его еще не знал, очевидно, немного побаивался и, возможно, вначале смотрел на него с недоверием, держался по отношению к нему очень смирно. У меня было впечатление первой встречи между парижским гаменом и интеллектуальным провинциалом. Радиге, которому всего 19 лет, внимательно слушал и время от времени вставлял весьма умные замечания.

В фейерверке Kокто Верлен, Нижинский, Рембо, Марсель Пруст, Жид постоянно мелькали в каких-то забавных позах или высказываниях, словно в разбушевавшемся альбоме карикатур. Он вспомнил, как Нижинский видел здесь, у Ларю, мышей, так что мы начали думать, не сходит ли он с ума, пока однажды на наших глазах по залу действительно не пробежала большая мышь или крыса. Анекдот о Жиде, который хотел попросить у Бланша какого-то совета и всякий раз, когда приходил к нему, сетовал, что никогда не застает его одного и из-за этого тот не может дать ему деликатный совет. Впоследствии выяснилось, что Жид всегда сначала спрашивал у швейцара Бланша, один ли господин Бланш; и если швейцар сообщал, что да, господин Бланш как раз никого не принимает, говорил: «Хорошохорошо, я не хочу мешать, зайду в другой раз». Страх Жида перед растущей славой Марселя Пруста, которого он пытался «подточить снизу». Он также не пришел на похороны Пруста, «чтобы не простудиться». Влияние профессора Kурциуса в Германии, которое он, кстати, странным образом, кажется, переоценивает, произвело на него большое впечатление; кому-то он сказал: «Я хочу стать французским Kурциусом!» (Je veux devenir le Curtius français!)

Затем разговор перешел к Верлену и Рембо. Маленький портрет Рембо, нарисованный Верленом по памяти для меня в Озарениях, Kокто посчитал одним из лучших; он захватывающе передает детскую суровость и простоту Рембо. <…> Kокто сказал, что, если сравнить Верлена и особенно Рембо с Жерменом Нуво, как раз отчетливо видно их значение. У Ново весь дух времени, богема, языковые выверты, небрежность и сентиментальность, кабаретность, «артистизм» – точно такие же, как у них; только у Ново это – всё, тогда как у них это лишь тень на их гениях. Самое восхитительное в Рембо, пожалуй, то, что он прошел через безвкусную эпоху, сам ни разу не сотворив безвкусицу.

Радиге при прощании попросил у меня разрешения послать мне свой роман и выразил желание установить связи в Германии для перевода.

Сразу после этого меня посетил молодой человек, рекомендованный мне д’Эстурнелем: Пьер Вьено. Он странным образом напомнил мне бедного Луи Kайона (на могилу которого я сегодня утром принес цветы). Вьено до недавних пор был личным секретарем маршала Лиоте в Марокко, готовится к дипломатической