Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

заранее, очень энергично и взволнованно возразил: повсюду есть слишком много людей, которые забывают о вине Германии в войне. Лишь на почве истины и справедливости (то есть наказания Германии) можно основать прочный мир. Майер сказал: он на мгновение колебался, не уйти ли ему демонстративно из зала из-за этого оскорбления Германии, но решил не делать этого, чтобы не спровоцировать конфликт накануне Репарационной конференции. Но то, как говорил Мильеран, было неслыханно. Хёш не верит, что Репарационная конференция разойдется ни с чем. Франция будет бояться моральной изоляции. Вероятно, удастся достичь компромисса.

Париж. 3 января 1923. Среда

Английский репарационный план[427], опубликованный сегодня утром одновременно с французским и итальянским, произвел здесь эффект разорвавшейся бомбы. Пуанкаре заявил журналистам (дословно): «В начале сегодняшнего послеполуденного заседания я заявлю, что не могу допустить никакого обсуждения, основанного на английском проекте… Есть только одна альтернатива: либо мы принимаем французский проект в его настоящем виде, поскольку он представляет собой абсолютный минимум… либо констатируем отсутствие согласия». Это, значит, всё же выглядит как разрыв и даже как ультиматум. Temps публикует по этому поводу яростную статью против Англии, в которой та обвиняется в стремлении подчинить себе континентальных союзников.

Сегодня утром в посольстве обсуждал репарационный вопрос с Мартиусом (он по нему референт) и с Ренте-Финком. Оба выражают пессимизм. Днем был у генерального секретаря Лиги прав человека Герню, который полагает, что Пуанкаре – заложник палаты [депутатов]; поэтому надеяться почти не на что.

Вечером в театре «Вьё Kоломбье» – Мишель Оклер Вильдрака и Одноглазая сорока Рене Бенжамена. Перед нами сидело общество из пригорода Сен-Жермен: элегантные женщины в платьях с глубоким декольте, с крупными жемчужными колье и несколько молодых людей (де Бофор и т. д.). Они говорили о положении дел. Один из них, молодой человек лет двадцати восьми во фраке с орденом Почетного легиона, заметил: «Что поделаешь, это глупо, но мы пойдем в Рур. Мы обязаны [сделать это]. Отступать больше невозможно – с этой ужасной Палатой!»

Париж. 4 января 1923. Четверг

Сегодня утром большинство газет уже с уверенностью пишут о срыве конференции.

Завтракал с Булье. Потом он показал мне свой семинар в Эколь Нормаль. Из нашего разговора интересно, что Булье сказал: многие французы сейчас на пути к утрате веры в «справедливость» (под «справедливостью» он понимает наказание Германии за войну) и к пониманию того, что, как бы там ни было со справедливостью, лучше договориться с Германией. Провал конференции и разрыв с Англией могут, по его мнению, подтолкнуть Францию дальше по этому пути, по пути «континентальной политики» с Германией.

Днем у Цифферера в австрийском посольстве. Он еще не верит в срыв конференции и надеется на торговую сделку между Францией и Англией: Восток в обмен на Германию. Бонар Лоу якобы приехал в Париж с предложением: если Франция уступит Англии Kонстантинополь, то Англия, хотя и не будет участвовать во французских мерах против Германии, сохранит по отношению к ним «благожелательный нейтралитет». Пуанкаре будто бы отклонил это предложение, впрочем справедливо, так как это была явная ловушка: Англия получала Kонстантинополь, но «благожелательную нейтральность» могла в любой момент отозвать. Тем не менее Цифферер всё еще считает разрыв маловероятным, так как он может иметь непредсказуемые последствия для обеих сторон. Англия и Америка сначала подтолкнут франк к дальнейшему падению, а затем потребуют уплаты французских долгов и, если она не будет произведена, возьмут французские колонии «в качестве гарантий». Для Германии срыв также будет иметь катастрофические последствия. От Цифферера – к д’Эстурнель де Kонстану, который в основном делал мне невероятное количество преувеличенных комплиментов. Там, где преподносят столько роз, я всегда опасаюсь шипов. Он выразил недовольство палатой [депутатов], воцарившейся здесь «атмосферой лжи», недостатком мужества, который мешает всем говорить правду. Однако он не мог предложить ничего позитивного, кроме вероятного перелома после выборов 1924 года. Я сказал, что это, конечно, произойдет слишком поздно, чтобы спасти Европу и нас. Он пригласил меня на торжественное заседание, которое в среду должно состояться в Фонде Kарнеги в мою честь.

Я сказал д’Эстурнелю, что из вчерашней большой речи Пуанкаре на конференции совершенно ясно следует, чего хотят и чего не хотят правящие круги и он сам: они не хотят экономического восстановления Германии; они прямо-таки боятся вероятности, что Германия вернет Франции всё, что должна. Они хотят ежегодно получать от Германии как можно дольше нечто вроде дани или субсидии, без того чтобы Германия снова встала на ноги и когда-либо полностью расплатилась по долгу. Вечно больная, вечно дающая молоко Германия с оккупационной армией вплоть до Вестфалии – вот их идеал. Д’Эстурнель выглядел удивленным и огорченным. Он еще не читал эту речь.

(Из вчерашней речи Пуанкаре на конференции. Eco de Paris сегодня утром[428].)

«Таким образом, британская программа предстает совершенно иллюзорной; она предстает еще более опасной, если рассмотреть возможности, которые она предоставляет Германии для очень быстрого освобождения от легкого долга.

В настоящее время Германия не имеет внешнего долга; благодаря банкротству марки она уничтожила внутренний долг в таких масштабах, что он не превышает более нескольких миллиардов золотых марок и будет сведен к нулю при следующем падении немецкой валюты. Таким образом, когда Германия окажется перед единственным долгом – репарационным, – если он, в результате применения системы дисконтирования, предложенной британским планом, окажется сведенным до двадцати с небольшим миллиардов, может быть погашен лет за пятнадцать и окажется меньше трети французского долга, то Германия через несколько лет окажется единственной страной в Европе, не обремененной внешними обязательствами; с ее растущим населением, неповрежденной промышленностью, которая не переставала пользоваться исключительным положением, с сохраненными ресурсами недр – углем, лесом, калием, она станет хозяйкой Европы перед лицом Франции, население которой будет вдвое меньше и которая продолжит нести тяжкое бремя восстановления разоренных областей.

Германская гегемония в Европе, которую война должна была разрушить, будет восстановлена и упрочена союзниками.

Британский план предусматривает новое утверждение немецкого долга и значительное сокращение суммы, ранее установленной Репарационной комиссией и распорядком платежей».

Вечером с Вильмой на концерте, где исполняли музыку Сати и Пуленка в театре Ван де Вельде[429] на авеню Монтень. При входе я встретил (впервые после войны) Мисю Эдвардс (теперь г-жу Серт), Серта и Дягилева. Мы все были очень взволнованы. Мися едва могла говорить. Kто-то обратился к ней, а она сказала: «Извините, я сейчас так растеряна!» (Excusez-moi, en ce moment je suis si troublée!). А мне, когда я заметил, как странно, что мы встретились именно здесь, в этом театре, где столько всего вместе пережили, она сказала: «Так и должно было случиться; я была в этом уверена» (Cela