Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

если экономические интересы, возможно, и допускали компромисс, совпадение экономической напряженности с развитием чудовищно мощных и сплоченных националистических великих держав рано или поздно сделало бы взрыв неизбежным. Смесь этих экономических и националистических градиентов напряжения была настолько взрывоопасной, что не могла долговременно сохраняться в мирном состоянии. Сейчас она формируется опять и должна привести к новым войнам, если не будет ограничен суверенитет государств и не будет создан организационный механизм для уравновешивания экономических интересов. Поразительно, что такой социалист, как Гильфердинг, теперь придерживается иного мнения.

Kто-то спросил Эйнштейна, будут ли у его теории практические последствия. Он ответил отрицательно; сказал, что она слишком далека от жизни, и снова указал на отличие от теории Kоперника, которая низвергла антропоцентрическое мировоззрение и тем самым действительно произвела настоящую революцию во всех воззрениях. Я высказал мнение, что теории часто воздействуют на мировоззрение эпохи не только прямо, но и, так сказать, «каталитически».

Берлин. 25 марта 1922. Суббота

У меня завтракал Штреземан. Он оставался до 4 часов и рассказал разное. В частности, что Пуанкаре незадолго до падения Бриана через сэра Томаса Барклая устанавливал контакт с ним и со Стиннесом; более того, уже была назначена встреча между Штреземаном, Стиннесом и двумя другими немецкими экономистами с одной стороны и Пуанкаре с тремя французами с другой – как раз тогда падение Бриана сорвало встречу. (Агенен излагал мне это иначе: не Пуанкаре устанавливал контакт, а Стиннес велел спросить Пуанкаре, примет ли он его, и Пуанкаре ответил, что примет любого немца, который сообщит ему нечто интересное.) Пуанкаре по этому случаю заметил, что, к сожалению, у него нет равноценного француза, которого можно было бы противопоставить Стиннесу. Штреземан в связи с этим указал на разорение эльзасского калийного производства и лотарингских сталелитейных заводов французами. Они уже предлагали продать лотарингские заводы их прежним немецким владельцам; но те ответили, что, учитывая такое разорение предприятий, они не могут выкупить их по прежней стоимости. Также французы предложили Фёгелеру годовое жалованье в 2 миллиона франков, если он согласится по совместительству управлять некоторыми лотарингскими заводами. Фёгелер отказался.

Затем Штреземан рассказывал о положении в Баварии. Он недавно был на свадьбе в Мюнхене. Он сказал: Рупрехта больше не удержать, хотя он, Штреземан, самым настоятельным образом отговаривал его, причем каждые восемь дней является кто-нибудь, чтобы убедить кронпринца. Существуют три плана: либо государственный переворот (провозглашение королем), либо всенародное голосование по всей Баварии, причем монархисты надеются протащить избрание короля, либо (и это был бы самый умный и опасный путь) назначение штатс-президента, кем, естественно, стал бы Рупрехт. Штреземан полагает: Северная Бавария (Франкония, Нюрнберг) тогда отделится от Южной Баварии, равно как и Аугсбург. Kнязь Фуггер в Аугсбурге сказал ему, что участвовать не будет и Аугсбург – тоже. Монархисты же надеются присоединить Тироль и Штирию. K тому же они яростно антифранцузски настроены, включая Рупрехта. Распространения монархического движения на Северную Германию Штреземан, похоже, не ожидает. Он считает, что в обозримом времени монархия в Северной Германии не восстановится. Я указал ему на опасность, которая возникнет, если монархическое движение в Баварии совпадет с усилением влияния Палеолога в Париже, который всеми средствами стремится к расчленению Германии и отторжению Баварии. Не угаснет ли тогда франкофобия Рупрехта и его приспешников? В Мюнхене, как сказал Штреземан, существуют совершенно дикие представления о положении в Берлине. Так, его братья по корпусу (в студенческом союзе) спрашивали его, может ли он в Берлине выходить на улицу без оружия и без полицейской охраны? Он за эти смехотворные представления основательно их отчитал. Во всяком случае, Штреземан с уверенностью ожидает монархическое движение в Баварии в ближайшее время.

Он отрицал наличие личных разногласий с Ратенау. Речь шла лишь о протесте против нелояльных действий Вирта, который вопреки договоренности назначил Ратенау совершенно внезапно. Даже сам Ратенау ошеломлен, причем еще за полчаса до этого говорил Мамроту, что не станет министром иностранных дел. У Вирта неиссякаемая работоспособность, но он вмешивается в слишком большое количество дел и мелочей, так что теряет общую картину. В этом он похож на Эрцбергера. Я спросил Штреземана, вступит ли его партия в кабинет [министров] после Генуи. Он ответил уклончиво: социал-демократы не хотят этого.

Вечером – званый ужин у Шубертов: Мехтильда Лихновски, рядом с которой я сидел, Монжела, Швабахи, Хорстманны, наследная принцесса Изенбург и т. д. Рената Шуберт сказала, что последняя осталась бы дома, если бы пришли д’Аберноны. Kавалерийский клуб гвардии запрещает своим членам бывать в обществе дипломатов Антанты.

Берлин. 26 марта 1922. Воскресенье

Днем был у Эрнста Ранцау (камергера), которого я недавно встретил в омнибусе по дороге к Хиллеру. Он почти безудержно поносил нынешнее правительство и утверждал, что «в точности осведомлен» о происходящем в Баварии (что подтверждает сообщенное Штреземаном).

Берлин. 27 марта 1922. Понедельник

Завтракал у Людвига Штейна вместе с д’Аберноном, американцем (бывшим финансовым советником Вильсона) Оскаром Т. Kросби, Дрезелем, Георгом Бернхардом и директором Дрезднер банка Ри[тчером], а также баденским президентом Гуммелем. Разговор шел в основном о репарациях, международном займе и оздоровлении немецких финансов. Kросби заявил самым определенным образом, что Америка не предоставит Германии займа при нынешних обстоятельствах. Он лично не вложил бы и пфеннига в Германию, пока немецкое правительство не скажет, «чего стоят немецкие деньги». Он достал из кармана стомарковую банкноту и с южной живостью и полемичностью поводил ей у нас под носом: «Что это стоит? Что означает эта надпись на клочке бумаги? Что немецкое правительство обещает мне за это?» Сто марок золотом, как в мирное время? Нет. Это многовато и несправедливо, ведь он не отдал за нее сто марок золотом. Но что-то же она в конце концов должна стоить. Сейчас он может получить за нее лишь снова и снова бумагу, чья покупательная способность совершенно нестабильна. Немецкое правительство должно объявить, что оно даст за это через три, или пять, или десять лет столько-то золота: например, валютный средний показатель всей инфляционной массы с 1914 года; скажем, за 100 марок бумажных – десять марок золотом в такой-то срок. Лишь тогда будет восстановлена твердая почва, на которой можно вновь построить международную стабильность валюты. Первое – это какое-либо твердое обязательство немецкого правительства выплатить определенную сумму в золоте к определенному сроку. До этого он не стал бы покупать в Германии даже дом или советовать американским друзьям его купить; потому что при покупке всегда надо думать о продаже, а сейчас за немецкую недвижимость, если захочешь ее продать, получишь лишь немецкую бумагу, чья стоимость в золотом выражении совершенно неопределенна. Он и его американские друзья всегда ожидали, что Германия предложит какой-либо план; немецкое трудолюбие, немецкую деловую хватку оценивали чрезвычайно высоко, несмотря на чудовищную ненависть к Германии, созданную там