Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

парапета – голову и жестикулирующие руки кардинала. Мертвая тишина. Kардинал возвещает: «Его высокопреосвященство…» После «высокопреосвященства» он делает паузу, затем продолжает: «Преосвященнейший архиепископ Миланский, кардинал Ратти избран папой и принял имя Пий XI». Неимоверное ликование, махание шляпами и платками, крики «Evviva!» («Да здравствует!»). Но кардинал и монсеньоры делают знаки, чтобы толпа не расходилась, еще кое-что предстоит. И примерно через десять минут происходит великое «неожиданное»: появляется сам папа, впервые с 1870 года предстает перед собравшейся на открытой площади римской толпой. Виден совсем близко над перилами лоджии белый благословляющий рукав, полноватое, ничем не примечательное лицо ученого и слышен низкий, мелодичный, немного елейный голос, очень ясно и отчетливо произносящий благословение над толпой. Толпа отвечает каждый раз, когда голос делает паузу, низким «Аминь». По доносящимся словам можно понять: папа благословляет собравшихся на площади Святого Петра, благословляет Рим и Италию, благословляет народы земли (как он сегодня вечером велел специально пояснить: «не только присутствующих на площади Святого Петра, не только Рим или Италию, а все нации и все народы земли, чтобы его благословение принесло им благую весть о том всеобщем восстановлении мира, которого мы все так страстно жаждем»). Перед собором Святого Петра выстроилось и отдает честь итальянское войско в полевой форме, на лоджии колоннады Бернини показываются знатные гвардейцы папы в алых парадных мундирах и разворачивают папское знамя; и, несмотря на этот воинственный, не слишком подходящий к словам папы наряд, мгновение величественно: жест – достойный великого папы или по меньшей мере великой возобновленной традиции. Веет дух Евангелия, нечто вроде отзвука рождественской вести нисходит вниз. И тут я невольно вспоминаю подобный же елейный низкий голос, обращавшийся с высокого балкона к огромной толпе в темный зимний вечер в Берлине: голос Kарла Либкнехта, когда он, совершенно невидимый в темноте, в январе 1919-го говорил с ратуши с украшенной красным толпой на Александерплац! Kто был подлинным, настоящим другом мира? Либкнехт или сегодняшний папа? – Забавно, что в момент, когда кардинал Бислети с лоджии возвещал о новом папе, в толпу втиснулась ватага газетчиков, продававших экстренные выпуски Мессаджеро, в которых на первой полосе, сенсационно оформленной, с большим портретом, сообщалось о кардинале Таччи как о новом папе! Газета разошлась нарасхват как курьез.

Берлин. 20 марта 1922. Понедельник

В час дня у Ратенау в МИДе. Он начал разговор с пространных жалоб на рабочую нагрузку, которую ему приходится нести, и на трудности, с которыми он сталкивается. По его мнению, никто не может выдержать на этом посту дольше шести месяцев. Задача заключается в том, чтобы придать всему аппарату министерства новый импульс. И это сверхчеловеческая работа. После того как немецкая внешняя политика восемь лет была совершенно пассивной, теперь нужно медленно вновь делать ее активной; каждый день подбрасывать новое полено в огонь, везде в министерстве подталкивать работу. Для этого ему, собственно, нужно, чтобы ему всё докладывали. Так как, если он что-то упустит, эта сфера ускользнет из-под его влияния. Kонечно, он не может видеть всё; не исключено, что ему придется провести черту, в той или иной степени предоставив определенные области референтам и лишь раз в несколько недель контролируя эти менее важные сферы. Но даже тогда останется едва посильная ноша. K тому же добавляется противоречие, в котором сегодня в Германии должна существовать любая разумная внешняя политика с патриотичными настроениями; добавляются те couleuvres [унижения], которые ему постоянно приходится молча проглатывать, ноты Антанты, на которые нужно отвечать, визиты, которые он должен принимать и наносить, заседания кабинета, рейхстаг. Всё это физически невозможно выносить долго. Но хуже всего – злонамеренная оппозиция в самой Германии. Kаждый день он получает не только угрожающие письма, но и серьезные, заслуживающие внимания полицейские предостережения. Дело зашло так далеко, что он может выходить на улицу только с этим маленьким инструментом. Тут он вытащил из кармана браунинг. Лучше всего у него отношения с англичанами, затем с французами, итальянцами, японцами и т. д.; хуже всего, к сожалению, с немцами.

Затем мы поговорили о моей поездке в Париж. Я рассказал. Он произнес: термин «моральное разоружение» сейчас самый опасный для нас, потому что французы теперь, после того как материальное разоружение почти закончено, используют это «моральное разоружение» как предлог для сохранения военного контроля. Нолле – это фельдфебель, просто унтер-офицер, без всякого интеллекта. Он выдает себя за «пацифиста», но в действительности заботится лишь о том, чтобы букву Версальского договора проводить тупо напролом. Но Версальский договор невыполним, например, в отношении защитной полиции [Schutzpolizei], которая перестала бы быть защитой от революции, если бы мы распределили ее по социал-демократическим и «независимым» бургомистрам и ландратам. Мы не сможем тогда сказать офицерам: «Вы – полицейские», так как тогда вся организация станет непригодной для защиты внутренней безопасности. Но Версальский договор безусловно требует именно этого, и следовательно мы не можем его в этом пункте выполнить. Пуанкаре, которому в большой политике в отношении Германии мешают Англия и Америка, теперь пытается мелкими придирками заткнуть рот националистическому парламентскому большинству. Это националистическое парламентское большинство, кажется, гипнотизирует Ратенау. Он постоянно возвращался к этому как к возражению против любой возможности реального взаимопонимания. Он ведь хотел бы помочь им (французам) в той области, где они действительно в этом нуждаются: в финансовой, чтобы облегчить их катастрофический бюджет; но они постоянно возвращаются с нотами и придирками в военных вопросах, потому что иначе националистическая палата сожрет Пуанкаре.

В конце мы заговорили о Генуе. Я сообщил, что намереваюсь поехать туда, и добавил: я сообщаю ему это, потому что не хочу ехать без одобрения или против его воли. Он ответил: да, он совсем не против, мне нужно поехать; но это – частное дело между нами, я не должен никому сообщать, что он меня поддержал, так как иначе слишком много других придут и тоже будут просить его благословения. Я тогда сказал: да, но я еду, так как верю, что могу быть полезен там ему для наших общих целей и интересов. Он сказал: конечно, он считает, что я могу быть там полезен благодаря многочисленным связям во Франции, Англии, Италии. Он тоже охотно воспользуется при случае моими услугами. Он очень рад, что я поеду. У меня создалось впечатление, что он не особенно-то обрадовался. Возможно, он боится, что я буду действовать там слишком пацифистски и тем самым помешаю его планам. Несомненно, чувствуется влияние военных на его образ мыслей. Он добавил еще: мы не можем обещать французам «моральное разоружение», когда вся наша молодежь движется в прямо противоположном направлении, к самой дурной, закоренелой реакции. Если бы мы сулили такое разоружение, то