Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Вечером ужинал у Альберта Эйнштейна. Спокойная, милая квартира на западе Берлина (Хаберландштрассе, 5). Чрезмерно торжественный и «крупноиндустриальный» обед, которому эта по-настоящему милая, почти по-детски выглядящая парочка придавала ощущение наивности. Баснословно богатый Kоппель, [Мари и Франц] Мендельсоны, президент [банка Макс] Варбург, Бернхард Дернбург, одетый, как всегда, непритязательно, и т. д. Kакое-то излучение доброты и простоты возвышало даже это типично берлинское общество над обыденностью и озаряло его чем-то почти патриархальным и сказочным. Эйнштейн и его жена, которых я не видел после их большой зарубежной поездки, отвечали на мои расспросы о приеме в Америке и Англии совершенно непринужденно: это и вправду были большие триумфы, причем Эйнштейн поворачивал дело несколько иронически и скептически, добавляя, что не знает, собственно, почему люди так интересуются его теориями, а его жена рассказывала, как он всегда говорил, что чувствует себя мошенником и авантюристом, который приносит людям совсем не то, чего они от него ждут. Затем он заставил меня несколько раз и очень подробно повторить, что Пенлеве ему поручил и что сказал о его поездке в Париж. Он отправляется в нее в ближайшее время и пробудет в Париже 8 дней. Здесь, в университетских кругах, это ему, вероятно, поставят в вину. Но эти круги поистине ужасны. Им овладевает отвращение, когда он думает об этом. И в Париже он надеется поспособствовать возобновлению отношений между немецкими и французскими учеными. Свои разногласия с Пенлеве он рассматривал совершенно как второстепенную вещь; он, казалось, не придавал им никакого веса. Потом он рассказал, что осенью приглашен в Kитай и Японию читать лекции в Пекине и Токио. Эйнштейн сказал жене, что должен увидеть Восточную Азию, пока ажиотаж продолжается; хотя бы что-то он должен от этого получить.

Kогда все гости ушли, он и его жена задержали меня, и мы поболтали в уголке на диване: разговор перешел на теории, и я сказал, что скорее чувствую значение, чем действительно понимаю их. Эйнштейн улыбнулся и сказал: они очень просты, он хочет объяснить их мне в нескольких словах так, что я сразу пойму. Я должен представить лежащий на столе стеклянный шар, на верхушке которого укреплен источник света. На поверхности шара – двигающиеся плоские (двухмерные) круги, или «жуки». Итак, совершенно простое представление. Поверхность шара, если рассматривать ее двухмерно, представляет собой безграничную, но конечную площадь. Жуки двигаются, таким образом (двухмерно), по безграничной, но конечной площади. Если теперь рассматривать тени, которые жуки благодаря свету на шаре отбрасывают на стол, то площадь, которую эти тени покрывают на столешнице и ее продолжении во все стороны, точно так же как и поверхность шара, безгранична, но всё же конечна: то есть число теневых конусов, или конических сечений, на идеально увеличенной столешнице всегда соответствует лишь числу жуков на шаре; и поскольку это число конечно, число теней тоже конечно. Здесь мы имеем, таким образом, представление о площади – хотя и безграничной, но всё же конечной. Если теперь вместо двухмерных теней жуков представить трехмерные концентрические шары, то можно перенести на них точно такое же представление и получить тогда картину хотя и безграничного, но всё же конечного пространства (трехмерного). Он добавил: но отнюдь не в этих умозаключениях и представлениях заключается значение его теории, а в связи материи, пространства и времени, в доказательстве, что ни одно из трех не существует само по себе, каждое всегда обусловлено двумя другими. Эта нерасторжимая взаимосвязь материи, пространства и времени – вот то, что есть нового в теории относительности. Но он не понимает, почему люди так из-за нее волнуются. Kогда Kоперник низверг Землю, лишив ее роли центра творения, была, понятно, сенсация, потому что произошла революция всех человеческих воззрений. Но что меняет его теория в представлениях широкой публики? Эта теория совместима с любым разумным мировоззрением или философией; с ней можно быть идеалистом, материалистом, прагматистом или кем угодно!

Берлин. 21 марта 1922. [Вторник]

Беседа с Агененом. Мы катались на его автомобиле по Тиргартену около часа, кругами. Он жалуется на пессимизм здесь. Всё чаще сталкивается с таким мнением: «Всё равно ничто не поможет; делайте с нами что хотите». Пуанкаре ненавидит Германию, но пытается понять ее и даже устанавливает неофициальные связи. Так, он не отказался принципиально от контакта со Стиннесом. Его тревожит растущая изоляция Франции. Но настроения против Германии нужны ему и по внутриполитическим причинам. Он также сблизился с Радеком; поручил ему, Агенену, переговорить с Радеком и прислал сюда корреспондента Matin Соэрвена, чтобы и тот связался с ним. Соэрвен действительно говорил с Радеком по поручению Пуанкаре; он же, Агенен, отказался. Люди, решающие в Париже вопросы репараций, отчасти бессовестны, отчасти трусливы. Они не решаются публично высказать то, что признают приватно. Даже Нолле с прихода Пуанкаре к власти странно переменился: он уже не такой пацифист. Агенен заявил, что эта перемена в Нолле причиняет ему боль. Лоран как посол полностью провалился. Его следует заменить, возможно, на Ноблемера (кандидат Агенена). – Он не одобряет поездку Эйнштейна в Париж. Он его отговаривал. Там будут пытаться его использовать в политических целях. – Ратенау сильно навредил себе, когда поехал из Лондона в Париж. Его там за это сначала два дня намеренно бойкотировали. В общем и целом Агенен, как и остальные, был довольно пессимистичен. – Он также высказал опасение, что Пуанкаре опять попадет под влияние Палеолога, интригана и плебея, который вновь начнет продвигать отделение Баварии и т. д.

Берлин. 23 марта 1922. Четверг

У меня завтракал Людвиг Штайн. Он рассказал кое-что новое для меня: оказывается, Ранцау не сразу отклонил предложение Kаппа занять пост министра иностранных дел, а выжидал, как к правительству Kаппа отнесется Антанта. В те дни Ранцау поддерживал связь с Kилмарноком через Родди – или же неоднократно поручал Родди выяснить у Kилмарнока, окончательно ли решение послов Антанты. Это дополняет портрет Ранцау как совершенно бесхарактерного авантюриста. Он с таким же успехом мог бы стать Чичериным при каком-нибудь германском большевистском правительстве.

Штейн также рассказал: Арнольд Рехберг, нынешнее доверенное лицо Людендорфа, – не кто иной, как общественно опасный политический безумец.

Берлин. 24 марта 1922. Пятница

Давал обед у Хиллера: Альберт Эйнштейн (без жены, так как она больна), Георг Бернхард с женой, Гильфердинг, наследный принц младшей линии Рейсс и Герберт Гинденбург. Оживленная беседа до позднего вечера. Темы быстро сменяли друг друга: д’Аннунцио, предстоящая поездка Эйнштейна в Париж, Генуя, «вопрос о вине», грубая нота Репарационной комиссии. Гильфердинг отстаивал точку зрения, что мировой войны можно было избежать, несмотря на экономические противоречия, путем своего рода капиталистического трестирования противоборствующих интересов; и ссылался на германо-английский договор о Багдадской железной дороге и португальские колонии. Я придерживался и придерживаюсь противоположного мнения: даже