Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

этом слухе правда, он ответил: «Ну да, Милюков убит! Жаль, что мерзавца не прикончили раньше. Набокова жаль! Но Милюкова, предателя, который вместе с Kеренским и другими людьми предал царя, надо было бы прикончить еще раньше. Подло, что 15 000 русских офицеров дали революции себя зарезать, как овцы, не сопротивляясь! Почему они не поступили как немцы, которые прикончили Розу Люксембург так, что от нее даже духу не осталось?» При этом он улыбался так самодовольно, что чувствовалось: сам он не способен на убийство. В нем смешивался страх с музыкой кабаре и с озлоблением в ядовитую смесь, предназначенную для других. Вот каковы мотивы!

Однако творческая сила русской культуры и искусства не ослабела. Вероятно, можно сформулировать аморально: убивать может лишь тот, кто способен творить; кто так убежден в уникальности женщины или идеи, что видит будущее только в них. Убийство и творчество дополняют друг друга: лишь тот может творить, кто способен убить за свое чувственное или духовное убеждение. У моего реакционного русского не было очевидности ни того ни другого. Но заурядность современного мира проистекает, несомненно, оттого, что у нас нет больше ни уверенности, чтобы творить, ни уверенности, чтобы убивать! Всё поэтому зарастает каким-то налетом, плесенью всевозможных компромиссов и промежуточных ступеней.

А я ведь должен был завтра вечером быть у Георга Бернхарда вместе с Милюковым! Банальный ужин; и сегодня – убийство одного из гостей.

В начале вечера я узнал о внезапной смерти директора Шульте из «Фюрстенхофа», которого много лет знал как друга. Настроение пляски смерти и революции.

Возможно, безудержность, а не сила революционной воли, – характерная черта большинства революционных эпох и деяний.

Вирт сегодня выступил с большой речью против репарационной ноты.

Мы живем в эпоху, подобную эллинизму или римским гражданским войнам, когда политическое убийство ничего не значит. Чтобы политическое убийство действовало как сигнал, обладало политической силой свечения, оно должно выделяться на этическом, строго моральном фоне. В аморальную эпоху оно политически столь же бессмысленно, как и любая естественная форма смерти.

K рассуждению о политических убийствах мне приходит на ум то, что рассказывал мне на днях (25 марта) Штреземан: Хельферих, отчасти из-за угрожающих писем, которые получает после убийства Эрцбергера, стал таким нервным, что производит ненормальное впечатление. Он и всегда был трусом, как показал в Москве. Затем Штреземан разразился тирадой о трусости мужчин старой Пруссии 9 ноября и рассказал (этого я не знал), что Линзинген, главнокомандующий в Марке (!), 9 ноября прятался у Пауля Швабаха! Это, конечно, верх всего и вполне достойно трусливого бегства Безелера из Варшавы ночью в штатском, в тумане. Штреземан прокомментировал: до 9 ноября он ожидал, что революция в Берлине сможет победить, лишь когда последний лейтенант гвардии будет изрублен на куски. Но вышло иначе! И эти люди, говорю я, толкуют об «ударе ножом в спину». Но это разве что такой удар, которого их болезненно трусливая фантазия страшилась 9 ноября и от которого эти опоры трона и алтаря прятались у еврейских банкиров и в подвальных норках! «Старопруссаки», представленные Вильгельмом II, Людендорфом-Линдстрёмом, Линзингеном, Безелером, – революция видела лишь летящие полы их мундиров; они уже пустились в бегство, прежде чем революция разразилась (вспомним также моего друга, командующего в Магдебурге, Веделя[424]). А сегодня они сипнут от криков о мужской доблести в кинотеатре на еврейском коммерческом фильме Фридерикус Рекс[425]; вот благородная раса! Чем ближе к трону, тем больше заражены трусостью.

1923

Парижская конференция

Париж. 1 января 1923. Понедельник

Завтракал у Вильмы. Весенняя погода. Ясно, тепло.

Париж. 2 января 1923. Вторник

Сегодня здесь собирается Репарационная конференция союзников: Бонар Лоу, Пуанкаре, Тёниес, Торрета. Днем говорил с послом Майером, Хёшем, Ренте-Финком. Майер задержал меня на час, говорил всё время, в основном восхваляя себя и перемежая это весьма умными замечаниями. Считает, что французы (или, как он выражается, «Он», не уточняя и подразумевая Пуанкаре) во что бы то ни стало хотят «гарантий» (des gages). (Хёш полагает, что «гарантии», «обеспечение» – прежде всего, это даже желаннее, чем платежи.) Наше предложение наверняка будет отвергнуто, но Бергман, будем надеяться, завтра будет по крайней мере принят. Он, Майер, сообщил Перетти делла Рокка, что Бергман приезжает и хочет устно изложить немецкие предложения. Франция не может перенести чудовищное разочарование в репарациях без взрыва. Этот взрыв должен произойти либо вовне, либо внутри. Забирая «гарантии», Франция готовит внешний взрыв. Но после взрыва, который представляет собой природную необходимость, наступит исцеление. Гарантий в том виде, на какой они надеются, не дадут. Наше правительство их отвергнет, даже если они будут потребованы в форме ультиматума. Последствием станет тяжелый внутренний кризис в Германии, возможно, отставка правительства. Но и социал-демократы не примут ультиматум. Что тогда? Мы вступаем сейчас в самую черную полосу репарационного вопроса. Он, Майер, всегда предвидел, что она начнется этой осенью (верно! он говорил мне это в декабре 1921-го). Финансовое бремя нависает над Францией, как колонна. Пока что французское правительство, словно стеклянная стена, держит эту колонну и ее вес неощутим; но эта колонна есть, постоянно растет, однажды обрушится на французскую экономическую жизнь и даст о себе знать своей тяжестью. Тогда английский фунт стерлингов упадет до 100 или 110 [франков]. Франции придется отучиться от роскоши агрессивной внешней политики и т. д. Но до этого еще далеко. Сейчас, перед выборами, ни одно правительство не может требовать от парламента жертв. Майер считает, что даже на правом фланге многие понимают, что жертвы необходимы; но они станут возможны лишь после выборов. Он сказал Пуанкаре: немецкий народ должен понести тяжелые жертвы; но и французскому народу придется пожертвовать многими надеждами. Пуанкаре раздраженно ответил, что не может требовать от своего народа дальнейших жертв. Впрочем, Пуанкаре теперь один из его самых внимательных слушателей, когда он говорит о репарациях. Раньше тот слушал лишь поверхностно. Теперь он подолгу и обстоятельно беседует с ним о репарационном вопросе, Пуанкаре делает заметки, задает вопросы. Вовсе неверно, что Пуанкаре не осведомлен об истинном положении в Германии. Правда, он сам сказал: «Я не экономист» (je ne suis pas un économiste). Но добавил: «Но я – председатель совета!» (mais je suis Président du Conseil!) – и затем извлек на свет несколько адвокатских формул.

Майер был еще очень возбужден речью, которую Мильеран вчера произнес на новогоднем приеме дипломатов в Елисейском дворце в ответ на обращение нунция Черретти. Черретти развивал идеи мирной энциклики папы[426] и сказал: нужно умиротворить умы, тогда остальные вопросы, сугубо технические, смогут урегулировать банкиры и хозяйственники. Мильеран, который знал речь Черетти