Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

пирожник[447]. При этом все грызутся между собой. Я сказал, каким несвоевременным мне кажется возвращение кронпринца. Шуберт признал, что, «как ни странно», именно англичане больше всего раздражены, но всё же высказал мнение, что нельзя было оставлять кронпринца в Вирингене, там ему слишком тоскливо. Я возразил: положение немецкого народа, которое из-за его возвращения еще больше осложняется, представляется мне более тоскливым. Затем я изложил ему, что в ближайшие месяцы нам нечего ждать от Англии или Америки в политическом смысле; в лучшем случае – после выборов там и у нас. Шуберт: к тому времени мы погибнем.

Навестил Рихтгофена и Хорстмана. Оба видят будущее в крайне мрачном свете. Хорстман особенно сожалел о возвращении кронпринца. Это – исключительно дело рук Штреземана.

Днем видел Людвига Штейна и с ним де Гобара из L’Intransigeant, который приехал посмотреть на крах Германии. Он полагает, что, если Германия будет и дальше погружаться в анархию, Франция не станет маршировать на Берлин или Мюнхен, а просто перейдет к организации леворейнских областей, предоставив остальную Германию ее судьбе. В Париже вопрос «безопасности» стоит на первом месте; от репараций большинство уже отказалось. Гобар, казалось, верил, что немецкий народ и рейнландцы смирятся с отторжением Рейнской области, и был весьма поражен, когда я сказал ему, что такое решение будет означать не начало «безопасности» для Франции, а, напротив, начало процесса, который неизбежно приведет к реваншистской войне Германии против Франции. Он ответил, довольно наивно, что, значит, донесения, поступающие из Рейнской области в Париж, ложны, так как, согласно этим донесениям, рейнландцы примирились бы с доброжелательным сюзеренитетом Франции. Если дело обстоит так, как я говорю, то на что еще можно надеяться? Kакой выход тогда возможен? Он не видит ни одного. Государственного деятеля, который предложил бы палате отозвать французов с Рейна, во Франции быть не может; такой политик был бы сметен силой общественного мнения. Для Германии Гобар сейчас не видит иного выхода, кроме правой диктатуры, за которую он и выступал. Весьма показательно; это проясняет, каких целей добиваются французы: полного и окончательного хаоса, с отторжением Рейнской области (последнее он, впрочем, признаёт). Пуанкаре, которого он критиковал, занимает во Франции невероятно сильное положение. Газеты, критиковавшие его, тут же лишаются читателей. Например, Paris-soir на следующий день после статьи против Пуанкаре потеряла 66 % уличных продаж. Он сам, после того как дважды очень мягко и осторожно покритиковал Пуанкаре в L’Intransigeant, был коллегами по редакции поставлен перед выбором: либо изменить позицию, либо уйти в отставку. Kроме того, рефреном в рассуждениях де Гобара звучало: политика Пуанкаре до сих пор имела успех в том, чтобы «всё развалить к чертям» (de tout foutre par terre) в Германии, и немецкая политика последних пяти лет также состояла в том, чтобы разрушить всё в Германии. Теперь как перед Пуанкаре, так и перед немецким правительством стоит задача отстроить всё заново. Если Пуанкаре не удастся ее «осуществить» (предъявить французскому народу нечто осязаемое как результат своей политики), он исчезнет в безвестности точно так же, как Kлемансо. (Мысль, которую мне уже высказывал Герню в Париже.)

Вечером был с Максом Гёртцем и его невестой в казино «Вайденхоф» (кабаре). За тарелку супа, шатобриан, омлет, кофе и шнапс мы заплатили вшестером 16 триллионов = около 7 фунтов; то есть по меньшей мере вдвое больше, чем то же самое стоило бы в Лондоне. Обед для Штамера в Лондоне две недели назад, на 10 персон с французским шампанским и т. д., обошелся мне в 11–12 фунтов. Но зато «Вайденхоф», прежде всегда битком набитый, был заполнен лишь на треть, бледная тень себя прежнего. Я полагаю, что при том же уровне жизни Берлин сейчас на треть дороже, чем даже Нью-Йорк.

Штейн утверждает, что кронпринц до сих пор не прибыл в Эльс. За ним проследили до одного меблированного пансиона на Kурфюрстендамме в Берлине, но с тех пор он бесследно исчез. Подозреваю, он пока что развлекается здесь. За завесой тайны, скорее всего, скрывается больше женских юбок, чем политиков. Тяга к семейной жизни, судя по всему, оказалась не столь уж непреодолимой. Шестьдесят газетных корреспондентов, съехавшихся в Эльс, чтобы запечатлеть его торжественную встречу там, до сих пор стоят перед закрытой дверью, так ничего и не добившись. И этого человека нам всерьез представляют как спасителя чести Германии и ее мирового значения!

Берлин. 14 ноября 1923. Среда

Завтракал у Агенена; впервые с начала оккупации Рура. Он горячо благодарил меня за то, что я оказался одним из первых, кто возобновил с ним отношения. Kроме меня, у него завтракали также Яльмар Шахт, недавно назначенный комиссар по денежному обращению, сэр Джон Барклай, Георг Бернхард и Людвиг Штейн. Я сидел рядом с Агененом, который почти всё время говорил со мной таким тихим голосом, что при громкой речи остальных я почти ничего не мог расслышать. Он, разумеется, как и полагается по его роли, осуждал политику Пуанкаре. Он сказал, что после прекращения пассивного сопротивления она, без сомнения, была «недобросовестной» (de mauvaise foi), затем попытался скомпрометировать д’Абернона, которого обвинил в стремлении посеять панику среди иностранных миссий здесь, будто бы им больше не гарантирована безопасность жизни, а потом опять произнес, что поляки в Париже пытаются оказывать сдерживающее влияние. Моральную диктатуру Пуанкаре во Франции он признал. Сам Пуанкаре, по его словам, подчеркивал в беседе с ним свое совершенно исключительное положение как воплощения воли французского народа «в полном смирении» (en toute humilité). Лучший из всех – всё же Барту, который хочет взаимопонимания. После завтрака Агенен и Шахт уселись вдвоем и обсудили денежную реформу. В этом и состояла цель завтрака: чтобы у французов не сложилось впечатление, будто Шахт хочет провести денежную реформу без них или против них.

Днем у Мальцана, который снова поднялся с постели. Он выглядит очень одутловатым, толстым и переутомленным. Я доложил ему об Америке, Париже и Англии, и мы обсудили всю ситуацию. Он горько сетовал на то, что его внешняя политика сильно нарушена мюнхенским правым путчем. Повсюду уже намечались маленькие признаки поворота к лучшему – в Англии, в Америке, даже в Бельгии. Он наладил хорошие отношения с де Маржери и де ла Файем; де Маржери даже пишет ему частные письма, в которых отчасти выдает себя. И тут вдруг случился этот правый путч, который всё расстроил. «Kак же мне в таких условиях проводить внешнюю политику?» Я сказал, что и возвращение кронпринца, вероятно, нелучшим образом сказалось. Мальцан признал, что момент был выбран неудачно, но защищал правительство, заметив, что кронпринц мог ведь вернуться и нелегально. В самом деле, кронпринц дал им знать, что ему сделаны бесчисленные предложения со стороны подпольных тайных организаций; он