Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

был не личным переживанием, а сверхличным миром». Но переживание, которое хочет дорасти до сверхличного значения, должно прежде всего не исчезать в потоке иных переживаний, а сохраняться в нем, оставаясь тождественным самому себе. Удовлетворение, которое воля моя получает от этого самосохранения переживания, Мюнстерберг определяет как чистую ценность. «Абсолютно ценно отношение тождества между изменяющимися переживаниями». Но каждое переживание должно не только сохранить себя, оно должно согласовать себя с другими и быть деятельным для них. Так вырастают три основные группы ценностей: ценности самосохранности, самосогласованности и самодеятельности мира. Эти три группы объединяются в четвертой группе — ценностей мирового самозавершения. Принося к этому делению еще различие жизненных и культурных ценностей, т. е. различие ценностей, получаемых бессознательным и сознательным утверждением объективного значения переживаний, Мюнстерберг получает 8 групп абсолютных ценностей. Отыскивая далее в каждой группе отношение каждой ценности к миру внешнему, смежному и внутреннему, он конструирует горный кряж мира ценностей, поднимающийся ввысь 24–мя вершинами. Все это построение представляется нам симптоматически крайне важным, как талантливая и оригинальная попытка дать стройную систему ценностей. Больше ли книга Мюнстерберга, чем только оригинальная попытка решить назревшую проблему системы ценностей, решить трудно. Нам кажется, что нет.

Неприятная сторона книги — налет какого–то рационалистического благополучия и румяного оптимизма. Оба свойства особенно ярко выступают к концу книги, где Мюнстерберг касается вопросов метафизических и религиозных.

С. Л. Франк. Философия и жизнь. 312

Этюды и наброски по философии культуры. СПб., 1910. 389 с.

Это сборник статей, в разное время помещенных г. Франком в «Вопросах жизни», «Русской мысли», «Слове», «Критическом обозрении», «Проблемах идеализма» и «Вехах». С философской точки зрения особенно интересны статьи «Фр. Ницше и этика любви к дальнему», «Проблема власти», «Сущность социологии». В первой из этих статей учение Ницше характеризуется как этический идеализм, как последовательная система «этики любви к дальнему», противополагаемая автором этике «любви к ближнему». В разных ее видах (альтруизм, утилитаризм и т. д.) автор обнаруживает пошлость чуждого Ницше «ницшеанства», а также всю вздорность обвинений Ницше в нигилизме, крайнем эгоизме и т. д. Во второй статье автор на основании предварительного методологического исследования дает крайне ценную постановку проблемы власти с точки зрения социальной психологии, намечая также научное решение этой основной социологической проблемы. В статье «Сущность социологии», написанной по поводу зиммелевской «Социологии», автор противопоставляет бесплодному, по его мнению, методологическому формализму реалистический объективизм. Роль методологического формализма заключалась во вскрытии несостоятельности «наивного реализма». Она теперь сыграна. Мы должны вернуться обратно к реализму, но лишь в более отчетливой и критической форме. Эти же мотивы, соединенные с неовиталистическими тенденциями, встречаются в статье «Личность и вещь», в которой автор излагает вышедшую в 1906 г. под тем же названием книгу немецкого философа В. Штерна.

Broder Christiansen. Philosophie der Kunst. 313

Hanou: Glauss und Feddersel, 1909. 348 S.

«Философия искусства» Христиансена не может быть сейчас окончательно оценена. Она представляет лишь первый том целой системы, в которую и уходят все ее корни. Достоинствами этой системы эстетика Христиансена может быть бесконечно упрочена, недостатками — сильно расшатана. По своим общефилософским взглядам и тенденциям Христиансен является одним из выдающихся представителей «философии ценностей». В начале («Erkenntnisstheorie und Psychologie der Erkenntniss» 314) определенно выраженный риккертианец — Христиансен является в своей философии искусства безусловным приверженцем Münsterberg’a, стремящегося под очевидным влиянием фихтевской метафизики обосновать философию ценностей на понятии «чистой воли». Три начальные главы книги представляют особый интерес. Первая останавливает наше внимание парадоксальным для кантианца утверждением, что эстетическая ценность в силу своей автономности не должна и не может быть общеобязательной. Вторая конструирует эстетический объект. По мнению Христиансена, данное, временно–пространственное художественное произведение (скульптура) отнюдь не есть эстетический объект, а лишь предлог к его созданию в нашем сознании. «Эстетический объект есть образование в субъекте» — вот основное положение. Всякий реальный объект конституируется тремя моментами: 1) чувственными данными, 2) координационными формами времени и пространства, 3) категориями: вещность и причинность. Аналогично вырастает и эстетический объект, определяясь как свершаемое в переживании художественного произведения телеологическое (категория) сращение (форма координаций) чувственных элементов: материала содержания и формы. Основною мыслью книги является утверждение, что это сращение является возможным лишь по приведении чувственных элементов к одному знаменателю — «дифференциалов настроения». Настроение, как таковое, внечувственно и безобразно. Отсюда утверждение, что все чувственное и все образное не входит в состав эстетического объекта. Определив эстетический объект, Христиансен ставит вопрос о сущности искусства. Всякая действительность существует для меня только как ответ на мою волю. Поскольку я могу удовлетворить свою волю к жизни, я утверждаю «эмпирическую действительность». Поскольку я удовлетворяю свою «нравственно–героическую волю», я утверждаю наличность действительности метафизической. Художник есть прежде всего человек, обретший героическим устремлением своей воли метафизическую действительность. Художественное произведение есть для художника акт сообщения о своем обретении, для нас — путь к нему. — Остальная часть книги развертывает проблему стиля, проблему художественного восприятия и художественной критики и преломляет в двух заключительных главах основные теории мыслителя в специальных вопросах импрессионизма и портрета. В общем, вся книга, — написанная серьезным, дисциплинированным мыслителем, большим знатоком истории искусства, художественно одаренным человеком, скромным, но изящным стилистом, — представляет выдающийся интерес.

Андрей Белый. Символизм. 315

Москва: Книгоиздательство «Мусагет», 1910. 650 с.

Большая книга. Безусловно итог и отчет; быть может, обещание и обязательство. Общее впечатление, с одной стороны, чего–то чудовищного, громоздкого; с другой — чего–то чудесного, почти магического. Книга распадается на две части. Первая устремлена навстречу последним вопросам. Она устанавливает формы искусства, анализирует его смысл и с громадною, отчасти насилующею властью конструктивной фантазии вскрывает все богатство культурных достижений как эмблематику сокровенного смысла–символа. Вторая, напротив, как–то целомудренно уходит от последних вопросов. В ней автор стыдливо запирается в лабораторию. Становится кропотливым, бесконечно трудоспособным экспериментатором, устанавливает новые приемы стихотворного анализа и создает таким образом свои поразительные статьи: «Лирика и эксперимент», «Сравнительная морфология ритма» и т. д.

По прочтении обеих частей книги образ поэта–мыслителя странно двоится. Некий пророк, сбрасывающий свою иератическую мантию и облекающий себя в рабочий лабораторный халат. Не алхимик ли? И действительно, все здание разбираемой книги как бы овеяно духом Средневековья. Овеяно духом Средневековья, но возведено на совершенно ином основании. Основание это погружено глубоко в землю. И жаль взрывать ее. Как цветами, увивающими все, поросла она и украсилась удивительными образами и сравнениями поэта; как утреннею росою, грустно туманною, увлажнилась несравненным лиризмом. Но сделаем то, что делать грешно: взроем цветущую землю; и мы увидим, что все философское «возведение» Белого покоится на