Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

Конечно, проблема объективности исторического познания, — проблема крайне трудная, сказать о ней что–либо в рецензии — совершенно невозможно. Но одно, думаю, все–таки ясно. Решать ее не только так, но даже только в том направлении, в котором ее решает Эрн, — решительно невозможно. Следующая, конечно, шаржированная, параллель вскрывает, как мне кажется, ее невозможность. Все люди бессознательно грешат. А потому лучшее, что они могут сделать, — это осознать свой грех и положить его в основу своей моральной деятельности. Едва ли такое рассуждение убедительно!

В чем же, однако, дело? Почему Вл. Ф. Эрн всюду и всегда творит произвол? Мне кажется, что причину надо искать в том, что сила убежденности Эрна в правде интуитивизма отнюдь не соответствует глубине и широте его интуиции.

Все оговоренные недостатки не помешали, однако, Вл. Ф. Эрну написать в общем очень хорошую монографию о Сковороде. Конечно, нарочитая подостланность всего изложения философии Сковороды философией самого Эрна исказила несколько образ украинского мудреца и сняла остроту некоторых проблем его жизни и мысли. Так, например, «оправославив» Сковороду, Эрн должен был окрестить очень острую для Сковороды проблему вечности зла и материи «метафизическою нелепостью», должен был превратить один из наиболее сложных и запутанных узлов всей философской концепции Сковороды в простое недоразумение (с систематической точки зрения), в «упрямую волю», в самоутверждающийся антицерковный индивидуализм (с точки зрения психологической) (с. 262–266).

Но все же монография хорошо продумана, последовательно изложена, написана живым языком и овеяна безусловно большой любовью к Сковороде, образ которого воспринят, быть может, и не совсем центрально, но, без сомнения, целостно.

Л. Карсавин. Диалоги. 326

Обелиск. Берлин, 1923.

Небольшая книга в 104 странички. Диалогов только два. Первый «Об основных свойствах русского народа и царственном единстве добродетелей», второй «О прогрессе и социализме». Оба диалога крепко друг с другом связаны. Оба защищают одно и то же миросозерцание — религиозное по своей основе, глубоко положительное по своим этическим тенденциям (Л. П. Карсавин отрицает идею радикального зла 327) и широко синтетическое по своим метафизическим заданиям; миросозерцание, в котором ничто ничего не вымещает, а все со всем совмещается в абсолютной реальности положительного всеединства.

При всей философской существенности этой основной мысли Л. П. Карсавина, ценность его диалогов не в ней, а в громадном количестве вращающихся вокруг нее конкретных соображений.

Атмосфера, в которой главная мысль Л. П. Карсавина связывается им со всеми его соображениями, — атмосфера очень живой беседы, блещущей юмором, остротой, парадоксами — большою тонкостью психологических наблюдений и анализов.

Анализ «целомудрия» русского языка и русского чувства «стыда», — раскрытие русского цинизма как «болезни» русского стыда, дедукция русского бесстыдства как стремления России к Абсолютному, связь стилистики Ключевского с психологией камаринского мужика — во всем этом настоящий стиль изустного слова, быстро взлетающего на самые крутые теоретические вершины, но так же быстро и скатывающегося к проблематическим низинкам житейского подмигивания.

«Конечно, дева яснейший и светлейший символ целомудренной души, но все же она прекрасна не как девушка сорока пяти, пятидесяти лет, а в полном цветении жизни с неясным и таинственным желанием брака и материнства».

Особое обаяние карсавинских диалогов заключается, между прочим, и в том, что их живой житейский тон массивно обставлен тяжелой ученостью: во время беседы с полок снимаются и читаются трактаты Бёме, все время цитируются Франциск Ассизский, Блаженный Августин, мелькают имена Канта, Гегеля и других, причем все это соединено не внешне и механично, а органично и внутренне, все живет единою жизнью сложной авторской души и многомерного авторского сознания.

Сознанию этому, насыщенному средневековой атмосферой, искушенному и в богословских, и в философских, и в исторических вопросах, пристрастному к диалектическим тонкостям и построениям, очень чужд, конечно, средний русский интеллигент, демократ и социалист с его культурною беспамятностью и примитивною верою в летящую стрелу прогресса, с его ничем не омраченным оптимизмом и полным отсутствием иронического отношения к себе самому и своему пафосу. Во втором диалоге этому интеллигенту очень достается, но все же его идеи не вполне отрицаются. Конечно, они ложны как самодовлеющие истины, но на своем месте правы и они. Прогресс, отрицающий прошлое, — ложь; но прогресс, стремящийся влить прошлое в будущее, — правда. Конечно, это уже не прогресс, а лишь вариация идеи всеединства, но идея прогресса ведь только и понятна как умаление идеи всеединства.

Если бы определенного философского миросозерцания, обилия конкретных мыслей, психологической зоркости и занимательного тона живой речи было бы достаточно для создания той идеальной формы философских диалогов, которая так удалась Владимиру Соловьёву, — то диалоги Л. П. Карсавина пришлось бы, вероятно, признать совершенными. Однако они, к сожалению, по своей форме от совершенства все же далеки. Для создания совершенной диалогической формы перечисленных свойств очевидно мало. Нужен еще и дар чисто художественной изобразительности. Дар этот обнаружен Л. П. Карсавиным не в достаточной степени: персонажи его диалогов не живые люди; в лучшем случае — они характерные душевные субстанции (автор, скептик), в худшем — инвентари идей (друг, интеллигент).

Илья Эренбург. Жизнь и гибель Николая Курбова. 328

М.: Новая Москва, 1923.

Библиотека Современников.

Илья Эренбург начал со стихов. Его стихи не парили в небесах; подбитым крылом волочились они по праху и грязи земли. В них не было песни; они хрипели и стонали. Но все же они были существенны, не было в них никакого праздного версификаторства, чувствовалась в них какая–то подлинная нужда.

Помню «Еврейскую колыбельную» Эренбурга, — она была нежна и искренна, но ее как–то никто не услышал; помню его «Молитву о России» — ей как–то никто не поверил.

Стало ли Эренбургу от этого больно, разозлило ли это его, повлияло ли на него что другое — сказать трудно. Но во всяком случае в теперешнем Эренбурге налицо какое–то самоотравление.

Первая книга, написанная теперешним Эренбургом, «Хулио Хуренито и его ученики», — книга тяжелая, гнусная, смрадная, но остро талантливая и симптоматически чрезвычайно значительная, которую из истории наших дней не выкинешь и молчанием не обойдешь.

«Жизнь и гибель Николая Курбова» никакого сравнения с «Хулио Хуренито» не выдерживает. Конечно, и в Николае Курбове много таланта. Но это малосущественно. Ведь талант сам по себе — вещь не редкая. Важен талант не сам по себе, важна внутренняя правда его пути и значительность его достижения; его удача — дар существенного самоосуществления. Всего этого в «Николае Курбове» нет. В «Николае Курбове» талант Эренбурга очевиден только постольку, поскольку в нем очевиден его провал.

В чем же дело? Почему Хулио Хуренито вещь безусловно удачная, а Курбов безусловно неудачная?

Ответ возможен только один. Одно дело быть талантливым писателем, и совсем другое — художником.