Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

прочном основании кантианства, истолкованного в духе телеологического нормативизма Виндельбанда и особенно Риккерта. Отклонение от Риккерта заключается лишь в том, что этический волюнтаризм этого мыслителя, который в «предмете познания» только шумит, как ветер в макушках леса, мешая всей системе окрепнуть в ее сокровенных корнях, осмысливается Белым как всепорождающий корень всего риккертианства. Конечно, это крупная ошибка. Но кто запретит поэту–мыслителю смотреть на колеблемые ветром вершины дерев, когда шумом своим они приветствуют раннее утро, вместо того чтобы опускать взоры свои к темным корням. Ясно, что если выбрать детерминантою своего отношения к книге Белого строго научную, и прежде всего гносеологическую точку зрения, то книгу придется признать ненаучной и с гносеологической точки зрения несколько хаотичной. Но если перенести, как оно и должно, центр кристаллизации всех ее идей за пределы строгой научности, то ее случайный хаос определится как органический синтез. Безусловно, «Символизм» — книга, написанная не философом (в современном смысле этого слова), но во всяком случае эта книга написана для всех современных философов. Безусловно, «Символизм» — книга, написанная дилетантом в философии. Но, читая ее, начинаешь минутами соглашаться с известным утверждением, что всякое творчество сопряжено с дилетантизмом. Раскрывая скобки профессионализма, мы невольно меняем все минусы труда Белого на плюсы его как творца.

Вячеслав Иванов. По звездам. 316

Статьи и афоризмы. М.: Оры, 1909. 440 с.

В ряде философских, эстетических и критических опытов развертывает перед нами Вячеслав Иванов свое миросозерцание поэта–мыслителя. Всякое миросозерцание есть в конце концов установление определенного отношения между мною и миром и держится таким образом известною полярностью «Я» и «не–Я». Отсюда понятно, что в последнем счете возможны только два миросозерцания. Определяя сознание моего Я трансцендентною реальностью мирового «не–Я», мы приходим к реалистическому мировоззрению Греции (Фалес–Аристотель). Вызывая обратно всякую реальность из глубины мирополагающего «Я», — мы приходим к идеалистическому мировоззрению немецкой философии (Кант–Гегель). Преломляя эту общефилософскую схему в призме эстетических положений, мы получаем в материалистическом ряду определение искусства как отображения подлинно сущего и художника как глашатая истины данной, а в идеалистическом ряду — как творчества подлинно должного и художника как законодателя истины заданной. Ясно, что вся эта антитеза должна была зародиться в культурном сознании человечества в минуту самоопределения идеализма — в философии Канта. Ясно также, что она должна была прежде всего высветиться в сфере теорий эстетических. Ибо теоретически бессильный реализм Греции властно возрождался в зреющем творчестве Гёте. Ставя биографически крайне важный для себя вопрос, какое значение может иметь его творчество наряду с творчеством Гёте, Шиллер выдвигал, как основную проблему эстетики, отношение идеалистического искусства к реалистическому. Ответил он своей теорией «наивного» и «сентиментального». Преломленная в мироощущении реализма, эта антитеза Шиллера превратилась в антитезу романтического и античного искусства и являла в мышлении Шлегеля и Шеллинга раз навсегда свою органическую связь с вопросами мифа в религиозном творчестве. Вот где лежат корни основных эстетических принципов Вяч. Иванова. Указание этой связи отнюдь не упрек в отсутствии оригинальности. Если бы Вяч. Иванов не высказал даже ни одной новой мысли, то он все же создал бы книгу великого пафоса, заставляющую совершенно по–новому ощутить мир. Его «По звездам» не формально–эстетическая эстетика. Его понятия и термины прежде всего символы и магические жесты, по–неведомому воскрешающие все эпохи истории и душевные глубины творцов ее. Как просеки темного леса на утренней заре становятся как бы золотыми лучами восходящего солнца, так все верховные достижения европейской культуры, которыми светятся темные дали истории, собираются у В. Иванова золотым венцом вокруг не взошедшего еще солнца новой жизни, лишь завуалированного эстетической теорией реалистического символизма.

И. В. Киреевский. Полное собрание сочинений 317

В двух томах под ред. М. Гершензона. М.: Путь, 1911.

Нет сомнения, что И. В. Киреевский является одним из самых крупных русских мыслителей. В беглых контурах, которыми он только наметил свое философское миросозерцание, уже одинаково четко видны и наиболее глубокие прозрения русской мысли, и ее наиболее роковые заблуждения, и, что важнее всего, глубинная и неизбежная, а отнюдь не произвольная, как это утверждается М. О. Гершензоном, связь тех и других.

В виду всего сказанного ясно, что переиздание его сочинений являлось крайнею необходимостью и ближайшим долгом ревнителей русской мысли. Как уже было показано, редакторская работа не вполне удовлетворяет требованиям полноты и научной объективности. Но эти недостатки слишком незначительны, чтобы серьезно умалить значение появившихся трудов И. В. Киреевского.

Эллис. Русские символисты. 318

М.: Мусагет, 1910.

В трех очерках, посвященных Бальмонту, Брюсову и Белому, и написанных, к сожалению, далеко не с одинаковой силой характеристики (Бальмонт нас мало удовлетворяет, Брюсов много лучше; Белый почти совсем хорош, местами блестящ); автор отнюдь не ограничивается разбором лишь переименованных поэтов. Попутно он, правда, бегло, но иногда очень метко очерчивает не только художественные облики и других русских символистов (Мережковский, Гиппиус, Сологуб, Вяч. Иванов, Ал. Блок, Кузмин, Серг. Соловьёв, Волошин и т. д.), но отмечает также и все главные этапы в отношении русской критики к новому искусству (Соловьёв, Михайловский, Буренин, Волынский), рисует быстрыми, но резкими штрихами смену общественных настроений и вкусов и регистрирует заслуги некоторых журналов и издательств в деле развития молодой символической школы. Все это, в связи с тем, что автор предпосылает своему анализу русского символизма довольно обширный очерк символизма западного, делает из его 3–х статей в некотором роде почти что историю русского символического движения. Историей книга Эллиса может быть названа также и потому, что она написана с определенной точки зрения, являющейся одновременно и эстетическим убеждением автора, и τέλος’ом 319 рисуемого им литературного движения. Основателем символизма автор считает Платона. Его величайшими пророками в современности — Гёте и Шопенгауэра, Ницше и Вагнера.

Теоретической предпосылкой символизма является учение о двух мирах: мире сущностей и мире явлений. Его величайшею задачею — пророческое прозрение и художественное закрепление «ноумена» в «феномене» 320.

К этой цели и движется русский символизм. Самочинный эстетизм уступает место самодовлеющему искусству, которое в конце своего развития неминуемо приводит к творчеству жизни и религии. «Отрешенное грезение» Бальмонта о мире идей превращается у Брюсова в их «сосредоточенно созерцательное постижение». В «экстатическом слиянии» с Абсолютом приближается Белый к исполнению величайших заветов символизма.

Отметим, наконец, еще две характерные черты книги: 1) ее философская сторона крайне слаба: автор, например, совершенно произвольно выдвигает, как одного из величайших основателей символизма, Шопенгауэра, не говоря ни одного слова о гораздо более значительных в этом отношении эстетических учениях Шиллера, Шеллинга и братьев Шлегель; также неосновательно