Современные вопросы исламской мысли - Мухаммад Легенгаузен

51. Постмодернизм также начинает привлекать внимание изучающих исламское мышление. См. Akbar S. Ahmed. Postmodernism and Islam: Predicament and Promise. London: Routledge, 1992 and Ernest Gellner. Postmodernism, Reason and Religion. London: Routledge, 1992.

52. Заслуживает внимания предпринятая Хьюстоном Смитом защита религиозного мировоззрения от постмодернистского заявления (сделанного Ричардом Рорти), что «Большой Картины не существует». См. его статью «Postmodernism and the World’s Religions» в сборнике The Truth about Truth (ed. Walter Truett Anderson, Los Angeles: Jeremey P. Tarcher, 1995), в основу которой положен доклад, изначально произнесенный в Куала-Лумпуре на симпозиуме «Ислам и вызов современности». Отредактированная версия (без ссылок на ислам) этой статьи под названием «Религиозное значение постмодернизма: возражение» была опубликована в журнале Faith and Philosophy. 12:3. July 1995, 409–422.

53. См. защиту атеистического скептицизма в: Paul Kurtz. The Transcendental Temptation. New York: Prometheus, 1986.

Часть вторая

Человеческая мысль, божественная мудрость и исламская философия

Для того, чтобы занять среднюю позицию между двумя крайними позициями, которые обнаруживаются среди современных мусульманских мыслителей по аналогии с жестким рационализмом и фидеизмом в христианской мысли, следует предположить, что размышления об универсальности философских рассуждений в отношении религии показывают: рациональная философская защита религиозной мысли не должна отбрасываться в сторону, но сама философия должна при этом пониматься намного шире, чем то, что ассоциируется с известными древнегреческими философами и их наследием. Чтобы исламская философия могла процветать и служить исламу, она должна выйти за рамки собственного наследия, при этом не пренебрегая этим ценным наследием. Она должна стремиться быть подобной мудрости и скромности пророков, начиная с Адама (да будет с ними со всеми мир!).

Слово «философия» имеет греческое происхождение, но начало того, что подразумевается под этим словом, не может быть ограничено греческими городами-государствами, существовавшими за тысячу лет до рождения пророка Исы

(А), даже если мы понимаем философию в весьма узком смысле слова. Часто Фалеса Милетского (ок. 640–546 (?) до н. э.) считают первым философом древней Греции. Выходец из среды финикийских переселенцев в Греции, он учил, что даже камни и кажущаяся мертвой материя полны жизни. Он обладал мистическим восприятием природы, и утверждал, что все вокруг полно богов. Некоторые историки предполагают, что свое наиболее известное воззрение, что в основе всего лежит вода, он заимствовал от египтян1. Независимо от того, можно ли считать Фалеса первым древнегреческим философом или нет, мы можем быть уверены в том, что его не называли «философом» при его жизни, поскольку этот термин был пущен в оборот одним из самых выдающихся учеников Фалеса, Пифагором. Таким образом, изобретателями термина «философия» были пифагорейцы, последователи тайного аскетически-мистического культа.

Древнегреческая философия часто делится на досократическую и после-сократическую. Некоторые считают Сократа первым настоящим древнегреческим философом. В любом случае, Сократ – один из наиболее значительных древних греков, известных под именем философа, то есть – любителя мудрости.

Хотя этимология термина «философия» и дает некоторый ключ к пониманию его смысла, этот смысл ныне гораздо более специфичен, нежели просто любомудрие. Древнегреческая философия является основанием, на котором зиждится история западной философии, естественных и гуманитарных наук. Ввиду ее основопологающего значения для западного мышления, некоторые ученые определяют философию как цепочку идей, включающую таких гигантов современной европейской мысли, как Декарт, Юм и Кант, и ведущую назад через христианское средневековье в Грецию, к Аристотелю, Платону, Сократу или Фалесу, один из которых должен быть объявлен основателем подлинной философской мысли. Но если мы станем строить предположения относительно происхождения греческой философии, и если мы попытаемся отыскать причину для предпочтения одной из упомянутых личностей над другими в качестве настоящего отца философии, тогда определение философии как цепочки идей, включающей хорошо известных гигантов, не будет удовлетворительным. Более ранние звенья представляются настолько отличными от более поздних, что кажется невозможным решить, следует ли включить в эту цепь того или другого древнегреческого мыслителя, либо нет.

Чтобы ответить на вопрос, кто из древних греков может считаться первым философом, нам следует оставить определение философии как цепочки учителей и учеников и вместо этого задаться вопросом: что характеризует философское мышление?

Установить специфическую суть философской мысли – задача не из легких. Ее определенно нельзя отождествлять с неким частным набором доктрин, несмотря на то, что в определенные периоды такое отождествление было популярным. Так, когда Газали писал свою «Тахафут аль-фаласифа», он пытался отпровергнуть не философию как предмет или набор предметов для обсуждения и исследования, но как определенные доктрины, ассоциируемые со смесью неоплатонизма и аристотелизма, чьим главным поборником был Ибн Сина. В том, что касается метода и предмета, Газали был не меньшим философом, чем Ибн Сина и Ибн Рушд. Для Газали было бы более точным назвать свою книгу как «Тахафут фалсафа Ибн Сина», но идеи Ибн Сины стали настолько доминирующими в философской мысли исламского мира, что в итоге сама философия была отождествлена с доктринами, которым учили Ибн Сина и его последователи. Эта линия мысли была формой рационализма, которую Газали заклеймил как «[недозволенное] нововведение» (бид’а), поскольку он считал предлагаемые ею, как продиктованные разумом, заключения не только находящимися в противоречии с религией, но и основанными на ошибочных аргументах, в которых разум переступает собственные пределы. Тот факт, что философы делают необоснованные утверждения от имени разума, стал объектом сарказма Мавланы Джалал ад-дина Руми в его «Маснави»2.

Мавлана утверждает, что философы грешат двумя вещами: во-первых, они переоценивают силу рационального интеллекта, и, во-вторых, недооценивают значение более прямой формы знания через озарение.

Философ опутан умопостигаемыми вещами,

Чистый, как искусный наездник, восседает на разуме разума3.

Знай, что знание состоит в созерцании огня воочию,

А не в заключении, что «дым указывает на огонь».

О, ты, чье указание в глазах мудреца

Еще дурнее пахнет, чем указание врача,

Поскольку у тебя нет иного указания

Сынок, ешь экскременты и исследуй мочу!

О, вы, чье указание подобно посоху у него в руке,

Указующему на то, что он страдает от слепоты!

Шум и высокомерная речь и притязание на власть означают:

«Прости меня, я не вижу!»4.

Объектом насмешки Руми является не просто любая форма философии, но такая форма, против которой выступал и Газали. Сопряжение философии и медицины во второй строчке приведенной выше цитаты заставляет вспомнить о том, что Ибн Сина был известен одновременно и как врач, и как философ. Определенно, Руми не стремится включить Сократа в число тех, кого он считает виновным в «шуме и высокомерных речах», поскольку