В Сибирь с любовью - Илона Якимова

Потому что и не хотелось ей на те вопросы отвечать, и не знала она по совести, что ответить. Так и сказать, что ли: Костя, я не хочу оставаться с тобой, потому что ты очень похож на человека, а я мужчин давно за людей не считаю? Ну, можно, но он от одной рыжей крашеной сучки огреб уже, зачем проходиться ему по ссадинам свежей солью? Негуманно. Татьяна мало имела оснований уважать мужчин — прямо сказать, вовсе их не имела — но и бессмысленно причинять боль не любила. Не было в ней ощущения себя как бича божьего, богини хаоса, всё такое… Пусть каждый цветок колосится по своим законам, а она как-нибудь так устроит существование, что в нем не будет ни мужчин, ни разочарований в них же. Лучше быть одной, чем вместе с кем попало, и Лина тоже так говорит. Наверное, как обычно, цитирует какого-нибудь шибко известного покойника, неудачника в личной жизни.

— Хлебни, — под нос ей протянули термос, от того термоса валил на холоде пар. — Нам еще обратно спускаться, и лучше, если ты живая дойдешь.

— Ты ж на тренировке мой вес поднимаешь?

— Поднимаю. Но, Тань, тут рядом, прости, нет кровати, куда тот твой вес сразу уронить. Поэтому пей.

Обжигала горло брусника с чабрецом и курильским чаем, но слезы на глаза наворачивались не только от боли. Что она пропускает, отказываясь? А согласиться боялась. Оглянулась на перила тропы, облепленные выцветшими ленточками:

— Где здесь что повязывают?

— А не надо подвязывать, если… не хочешь, — смотрел очень с пониманием. — А то еще сбудется, а зачем тебе? Просто подыши да и пошли вниз. Красиво тут. И свободно. Я просто показать хотел.

И впрямь, показал. Красота и свобода. Подарил на два дня и две ночи, думала Таня, я это сохраню на память, как ту самую коричневую бусину со смешным названием — дзи. Главное, не испортить всё бессмысленным ожиданием большего. И ему не подать бесполезной надежды. Он-то явно заслуживает лучшего, просто не понимает пока.

Мир, особенно засыпанный снегом, сейчас казался плоским, как ладонь Господа. Впрочем, ни в какого Господа Таня особо не верила, был бы он — мама бы осталась жива. А так есть что есть, просто поверхность земли, заваленная снегом так, что местами на разобрать границ дороги. Всю-то ее, дорогу в Аршан, Таня проспала, поэтому теперь заинтересованно рассматривала обратную — ну, когда это позволял снег. И рука ее лежала на колене у Кости, смотревшего тоже на ту дорогу — просто подержаться напоследок, ощутить, безо всякого намерения и намека.

Дорогой они больше молчали. И молчать — не только зубоскалить и ржать — было с ним спокойно и приятно. Иногда только указывал, куда смотреть на красивое, да говорил, что проезжали, но в основном молчал и рулил, не отвлекался. Но всем собой ее не отпускал, она это прямо чуяла кожей, безо всяких слов… И что тут сделаешь? Ехали к Столетовым — посидеть до ее выезда в аэропорт, джип Мергена с остальными шел впереди, а Костя спросил только, когда самолет, сказал — проводит. И ни слова больше, никакой попытки уговоров, никаких сожалений, кремень-мужик, очень она его за то уважала. Так и надо идти, не страшась пути, и далее по тексту. Было же что-то хорошее? Вот на этом и остановимся. Главное — уметь вовремя остановиться.

За Култуком повалил снег, красная подсветка Арсалановского джипа смутно светила сквозь белесую мглу, в которую тут же укуталась трасса. Обе машины шли медленно, водители предусмотрительно не гнали, миновали мост над железкой, вползли на трассу. До Иркутска оставалось меньше трети пути. И близ поворота на Андриановскую снег стал гуще некуда, а Таня снова провалилась в дремоту — развезло в теплой кабине, в сумерки, в метель… Мир тихонько качал ее, и уплывал, уплывал куда-то в белесое, сизое, серое, сиреневое, синее…

Она потому и не поняла, что и когда произошло, но очнулась, как бывает в таком дорожном сне, мгновенным ударом сердца — будто толкнул кто — от ужаса. Старый джип Акимова вильнул и пошел юзом, а Костя выкручивал руль, стараясь уйти от встречки. И то, как вертелся джип, и что делал водитель оцепеневшая Таня видела очень остро — и почему-то медленно-медленно. И то, как пронеслись мимо фары встречной, и то, как их развернуло на свою полосу, и то, как проломили они заграждение на полосе — и тут она поняла, что машина летит…

Как мама — успела подумать она — и закрыла глаза. Это было трусливо, но ничего поделать с собой не могла. Видеть свою смерть до самого крайнего предела, до последнего мгновения не хотелось.

— Тань, прости…

Кажется, он что-то такое успел сказать. Она слышала, но это не точно. И, правда ведь, как спокойно он это говорит. И какой он сейчас спокойный! Мозг во тьме страха отмечал механически какие-то глупости. У нее-то просто от ужаса сил нет орать, а у него⁈ Потом белая мгла за лобовым стеклом обрела жесткие контуры, а машина нырнула носом, пошла в оборот.

Потом был удар и мрак.

19

* * *

Голова болела. Очень болела голова. И еще правое плечо. И вдобавок какая-то хрень металась в спутанном, мутном сознании: кузнечики, притворяющиеся кентаврами, и нетопыри, выдающие себя за вампиров, и хромые ящерицы, утверждающие, что они драконы… привидится же такое! Не надо было столько самиздата читать.

И первое, что увидела она, вынырнув из беспамятства, было темное пятно, заслонявшее собой рассеянный свет зимнего дня, и пятно это постепенно сфокусировалось в фигуру и лицо, в хмурое и небритое рыло Кости Акимова, с беспокойством вглядывавшегося в нее. Увидел, что Таня смотрит на него, и сам ощутимо просветлел, выдохнул.

— Ой, ты живой! — восхитилась совершенно искренне.

Вообще аварию хотелось воспринимать дурным сном. Не было — и не было. Но боль в плече, не вполне живая правая рука, зачем-то прибинтованная к телу, этому впечатлению резко противоречили.

— Живой, живой, что мне сделается…

— Скажешь тоже!

— Тань, ты прости.

— Да проехали, — не очень звучало в контексте, но сложновато было сейчас выбирать слова. — Ты правда целый?

— Вообще ни царапины, пара синяков.

— А у меня тогда что?

— А у тебя перелом ключицы, Татьян Пална.

— Как⁈

— Ну, так… ремнем безопасности. Спасибо ему — в