В Сибирь с любовью - Илона Якимова

— Мать-мать-мать…

— Так. Лежи и не дергайся. Сейчас уже бегать некуда и незачем.

— Какое незачем⁈ Мне десятого на работу, у меня самолет… завтра? Сегодня? Когда⁈

— Да забудь ты про самолет, куда тебе сейчас в самолет, пусть летит. Деньги вернем. Да и работа никуда не денется, у тебя больничный минимум месяц с такой-то травмой. Придешь в себя, поживешь пока здесь…

— Здесь — это где? — подвисла Татьяна.

Соображалось плохо. Кажется, еще головой ударилась… Вместе с сознанием вернулась и боль в плече, и рука в фиксаторе ощущалась огромным камнем, оттягивающим половину тела, и досада, и глупость всего случившегося — до слез на глаза… За что ей такое счастье-то выпало, слишком была довольная, позавидовали вы, там, на небесах? Что за жизнь-то такая? Три раза потрахалась нормально — и всё, сразу чуть не убили⁈ Патриархалы чертовы вы небесные…

— Да у меня же. Я, правда, на службу вернусь с десятого, но в Усолье офицерская хата, и там никого, кроме меня. И больница в Усолье норм, там Столетова собирали после того, как рухнул. И это… Я сразу скажу, не забыл пока. Давай поженимся.

— Что⁈ — переспросила, думая, что отходняк от аварии творит злую шутку. Всего вместе: ощущения того, что выжила, перелома, поживи у меня и поженимся — было за раз как-то многовато. — Костя… Я именно то слышу, что ты сказал?

— Ну да. А что такого? Выходи за меня, — как ни в чем не бывало.

Смотрела и не понимала: он что, серьезно? Они с неделю знакомы, ну переспали удачно, но какое замуж, это что вообще такое? Она — и замуж⁈ Но рыло у него такое спокойное и серьезное, что стебать в ответ казалось нетактичным даже ей.

— Акимов, ты меня не дефлорировал, ты мне ключицу сломал. Жениться по этому поводу на мне не обязан. И вообще это не ты, а ограждение это поганое и занос. Что у вас за страна такая Сибирь, то ноги кто-нибудь ломает, то руки…

— Ну, не все же. Вот не сломанную и предлагаю. Цельную!

— Так сучка же. Рыжая. И души нет.

— Ну, что-то такое в тебе есть, хотя и рыжая… я пока не определился, что именно.

— Когда определишься, поздно будет.

— Так я всё про тебя понял уже, — и перечислил, загибая пальцы. — Ты честная, смелая, добрая и верная. Чего еще-то? А! Целуешь так, что башню сносит.

— Костик, детей я тебе не рожу. И старая, и… не смогла уже. Не получится. Никак.

— А тебе точно надо? Из детдома возьмем, если захочешь.

И тут она зарыдала.

— Танька! Медоед! Бесстрашная ты моя, ты что⁈ Ну, не хочешь замуж за меня — не надо, рыдать-то зачем? Я ж просто сразу сказал, чтоб ты поняла…

Она поняла. Она вообще поняла больше, чем ей хотелось бы. Она ведь загадала быть живой… Быть живой — это больно, оказывается. И совсем не только из-за перелома, в груди гораздо больней.

— Останешься со мной? Ну, хотя бы попробуешь?

— В Усолье?

— Везде!

— И надолго?

— Насовсем.

— Костя, а так бывает?

— Тань, я не знаю, как бывает, — признался честно, — бывает оно по-разному. Но, честно скажу, больше мне так ржать просто не с кем! В том числе, и в коечке. Когда женщина с тобой в коечке смеется, у нее такая волна по телу идет, ммм…

— Ну, я-то вместе с гипсом теперь колебаться буду, ты ж понимаешь?

— Тем увлекательней!

— Ох, Акимов…

— Не называй меня по фамилии. От своей женщины — бесит… Мне этого на службе хватает.

О, как. Она уже «своя женщина». Еще не сказала ничего, не согласилась, а уже присвоил. Хваткий же… Может, надо было Терентьева выбрать с той дачкой, чем теперь думать, как из этого захвата выбраться невредимой? А, невредимой не получилось уже — охнула от боли в плече.

— В Сибирь, — сказала, — я не поеду!

— Дык ты уже в Сибири. А на Камчатку? Так-то я в Дальней авиации, рванем?

Но «рванем» в ее голове вызвало совсем другую картину:

— Костя… А машина же — всё, да?

Вопрос был дурацкий по обстоятельствам, сама понимала, при условии того, что оба живые и целые почти, да и что там могло остаться после той аварии, но…

— Своевременно. А это тебя прям сейчас серьезно интересует?

— Честно? Моя ключица меня интересует больше. Но давай ты просто расскажешь мне, что было.

— Что было, что было… Занесло, хотя скорость всего семьдесят была. Вошли в ограждение, встали в свечку, потом сальто через крышу… Вот-вот, ты опять очень вовремя глаза закрыла, мне дальше рассказывать, нет? Потом проехались на крыше, докрутились и на колеса встали. Я только в фильмах американских такое видел, повторять не рискну. Хорошо, что вдвоем в машине, те, кто сзади, могли бы не выжить.

— Ой, маааать…

— Знаешь, что самое интересное… Стойки кузова погнуты, крышу помяло, продавило почти. Но она заводится и едет. Холодно, правда, без стекол-то. Но летом покатаемся. Кабриолет на миллион!

И, очень чутко, внимательно глядя, ловя каждое движение ее лица:

— Так что, останешься? Покататься? Это ведь предложение, от которого не отказываются?

— Костя, а, может, как-нибудь… так? Без свадьбы обойдемся?

— Так не получится. Я уже медсестрам сказал, что ты моя жена, иначе б не пустили в палату… Ты очень долго не хотела приходить в себя, Тань, ужасно страшно было.

Смотрела в лицо его, в излом брови, в глаза темные, цыганские, и не могла вместить — то есть, ему, боевому летчику-бомбардировщику было… страшно? За нее? За нее давно уже никто не боялся, наверное, как раз после смерти мамы.

— Страшно, что убил?

— И это тоже. Но больше страшно было — того, что сказать тебе не успел.

— Это же как звучать будет, — произнесла задумчиво, — Медоед-Акимова?

— Как-как, как в «Мире животных», — и легко продолжил голосом Николая Дроздова. — Медоед Акимова водится на бескрайних просторах Сибири, шерстка этого зверька рыжая, характер бесстрашный, временами агрессивный. Зимой он не линяет, сохраняя на протяжении года один и тот же яркий наряд… Медоед Акимова всеяден, но в условиях естественной среды обитания склонен к хищничеству.

Уткнулась лицом в подушку, подвыла