Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

— Спасибо, Геракл! Клянусь тебе, ты не пожалеешь о своем милосердном поступке. Мы с сыном будем верно служить тебе, мы будем нести твою волю на земли Эллады.

Схватив мои руки, она начала покрывать их поцелуями, и я не мешаю ей. Я знаю, что актриса из Роксаны никудышная, и сейчас она покажет свое истинное лицо.

Делаю удивленное лицо и вопросительно восклицаю:

— Мы⁈

Смысл моего вопроса начинает доходить до Роксаны, и, перестав мусолить мои пальцы, она вскидывает на меня застывшее лицо. Я же, как ни в чем не бывало, развожу руками:

— Я говорил про твоего сына, он действительно останется в Пелле править Западным царством, а про тебя… — Делаю еще одну выразительную паузу и продолжаю: — Про тебя я и слова не сказал. Ты, как и просила, поедешь к родне в Согдиану и потеряешься с глаз моих…

— Нееет! — Вскочив, Роксана бросилась на меня как кошка. — Ты не посмеешь…!

К чему-то такому я готов, и моя вытянутая рука жестко хватает женское горло, останавливая озверевшую Роксану на безопасном расстоянии.

Ее пальцы с острыми накрашенными ногтями тщетно тянутся к моему лицу. Моя рука длиннее, и все ее попытки дотянуться до меня заканчиваются лишь воплями злобного отчаяния.

Несколько мгновений она барахтается, махая руками, а я впечатываю слова прямо в ее обезумевшие глаза:

— Посмею, и сделаю! А если ты не послушаешься… — Толчком отбрасываю ее от себя, и она падает на пол.

Ее глаза затравленно мечут в меня ненавидящий взгляд, а я добавляю в голос безжалостной жесткости:

— То просто исчезнешь! Поняла⁈

Я знаю, сейчас на моем лице то самое, пугающее своей равнодушной жестокостью выражение, и мне не надо больше ничего говорить. Мой ледяной взгляд, упертый в полубезумные глаза Роксаны, вбивает ей в башку суровую неизбежность лучше всяких слов.

Несколько мгновений этой безмолвной борьбы, и женщина не выдерживает:

— Поняла! — выкрикнув, она обессиленно валится на пол, а я перевожу взгляд на стоящего у входа Феодота:

— Запереть и следить за ней пуще зеницы ока!

Синтагматарх понимающе кивает:

— Сделаю, мой царь!

«Ну вот и отлично!» — с этой мыслью выхожу из комнаты.

В этот момент я чувствую лишь облегчение. Неприятный момент позади, но я должен был все сказать Роксане сам. Не из-за какого-то мстительного злорадства, на что, наверное, имел бы право, ведь она когда-то пыталась убить меня и Барсину. Нет, те эмоции давно остались в прошлом, просто из принципа, что за свои решения я должен расплачиваться сам. Отнять ребенка у матери жестоко и бесчеловечно, какими бы политическими выгодами это ни оправдывалось, и раз уж я принял такое решение, то нести весь эмоциональный негатив тоже должен я сам, а не кто-то другой.

Теперь надо пойти и поговорить с «братом», но делать этого мне так не хочется, что я в раздумье останавливаюсь перед лестницей.

«Может, отложить на завтра?» — мелькает в голове компромиссная мысль, и в этот момент я слышу топот ног за спиной.

Обернувшись, встречаюсь глазами с запыхавшимся лохагом Элефсием.

— Что?!. — Сам слышу в своем голосе вспыхнувшую тревогу, а Элефсий начинает говорить, все еще тяжело дыша.

— Мой царь, там люди к тебе!

— Какие люди? Где? — Еле сдерживаю растущее раздражение, а старый вояка уже отдышался и начал говорить более связно.

— Там, со стороны кладбища, вышел к стене человек. Чуть было не пристрелили его дозорные, но, к счастью, заметили, что тот белой тряпкой размахивает. — Замолкнув на миг, он, задумавшись, добавил: — В ночи-то поди разбери…!

Я жду продолжения, но молчание Элефсия затягивается, и Феодот подстегивает своего бойца:

— Ну и…! Дальше-то что?

— А! — Словно очнувшись от каких-то внутренних мыслей, лохаг тут же продолжил рассказ: — Этот с флагом забрался к стене, а дозорные меня кликнули. Ну, я его и спрашиваю: чего надо? А тот толкует, мол, люди хотят поговорить с царем. Я ему: «какие люди?», а он: «сам увидишь, только не стреляйте». Я пообещал, а сам сюда, доложить.

— Правильно? — Ветеран забегал глазами с меня на Феодота, ища одобрения своим действиям, и я подтверждаю:

— Все верно ты сделал, Элефсий! Молодец! — И, уже глянув на синтагматарха, добавляю: — Пойдем посмотрим, что там за люди желают пообщаться.

Глава 8

Царство Македония, город Амфиполь, середина июня 311 года до н. э.

Стена с восточной стороны акрополя невысока, в два человеческих роста не более. Видно, что строители делали ставку на неприступную отвесность скалы, и сегодня я с уверенностью могу сказать, что она их подвела.

Улыбнувшись этой мысли, выглядываю в бойницу и смотрю на людей, копошащихся внизу на карнизе.

«Трое. Один, явно военный, остальные…» — невольно пожимаю плечам, а склонившийся над парапетом Феодот уже кричит им:

— Кто такие? Чего хотите?

— Ты кто? — летит снизу, и Феодот отвечает с усмешкой:

— А вам кого надо?

Вижу, что подобная безинформативная перепалка может продолжаться долго, и останавливаю словоохотливого синтагматарха. Моя рука ложится ему на плечо: мол, подожди, и я уже сам кричу вниз:

— Я, царь Геракл, а тот, кто хочет говорить со мной, пусть поднимается сюда. — Сказав, жестом показываю: — Давай!

Разматываясь на лету, вниз полетела веревка, и я вижу, как поймавший ее седобородый мужчина с сомнением покосился на своих товарищей. «А залезу ли я?» — говорит его растерянное лицо и поза, но крик Феодота разряжает это недоумение.

— Привязывайся, мы тебя затащим.

Два воина вместе со своим командиром взялись за канат, и вскоре над парапетом показалась седая голова первого гостя. Веревка вновь пошла вниз, а Феодот тут же старательно обыскал парламентера.

Оружия у него не нашлось, и, дав ему отдышаться, я упираюсь взглядом в настороженные, чуть навыкате глаза.

— Ну…?

В ответ седой напряженно вгляделся в темноту вокруг и, нервно потеребив тяжелую золотую цепь на груди, обвел глазами толпящихся вокруг воинов.

— Хотелось бы без свидетелей… — Он смущенно опустил глаза: мол, не в обиду, но мы сильно рискуем.

Тут же, поймав гневный взгляд Феодота, он осознал допущенную ошибку и добавил полагающийся титул:

— … Великий царь! Да простит мне, Великий царь, допущенную бестактность. — Склонив голову, он попытался исправить упущение, и я милостиво киваю: мол, на первый раз…

За это время бойцы подняли еще двоих. Одного — в формованном кожаном доспехе и мечом на широком поясе, а второго — в простом хитоне без каких-либо украшений и защиты.

Меч у первого сразу же отобрали,