Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— А я ведь почти в тех самых местах воевать начинал, как представляю по твоим рассказам, — задумчиво сказал Иван Николаевич, — сначала под Рогачевом, после — под Волховом. Там и ранило первый раз.

Тоня вскинулась, передернула плечами и глубоко-глубоко вздохнула:

— Вот разговорилась!.. Не переслушать. Кто звал, может, а я не слышала? Не звал? — посмотрела она на Ивана Николаевича. Тот пожал плечами, мол, вроде нет, что он бы услышал… — Извини! Растревожила своими рассказами… Идите спите. Утро уж занимается. И меня ведь дела ждут…

В первый свой выходной Тоня как-то по-особенному — так еще не бывало — не находила себе места. Спать не могла. Глаза закроет — и сразу на ум приходит все грустное-грустное. И после — все невеселое, все грызет, грызет… После обеда недолго раздумывая собралась и пошла к себе, в военный госпиталь. Военным-то его и назвать нельзя, думала она иногда про себя, не солдаты лежат, не командиры бравые, а пожилые, давно еще израненные и усталые от той далекой теперь уже войны люди — бойцы.

В госпитале никто не удивился ее приходу, будто так и должно быть. Только что кончился тихий час. Одни, выходя из палаты, направлялись в курилку, другие — по иным своим делам. Почти каждый, повстречавшись с Тоней, успевал переброситься с ней словом или обращался с просьбой: то письмо написать или написанное уже в ящик опустить, то пуговицу пришить, то чаю горяченького принести.

Тоня привычно включилась в работу и все поглядывала на пустой стул возле столика в конце коридора. Ивана Николаевича не было. «Не расхворался ли? А может, спит? Ночь-то просидел у окна… Ох, бедный, бедный…» — Все-таки заглянула в палату — так и есть! Ну, пускай спит. Она за делами не заметила, когда оказался он на своем месте, но скоро почувствовала его пристальный взгляд, подошла, присела и улыбнулась вроде бы виновато, мол, выходной, а я вот явилась… А он опять ждал, когда у Тони выдастся свободный час, когда она дальше поведет рассказ о том, как шла с войны… пешком.

— Аня заболела неожиданно. Ну как неожиданно? Когда мы вышли на какую-то проселочную дорогу, размытую, с глубокими колеями, залитыми в низинах до краев, решили, что недалеко должна быть какая-нибудь деревня или пасека, а может, мельница или хутор. Но сколько ни шли, признаков жилья не угадывалось. Скоро, однако, впереди лес поредел, открылся просвет. Мы заторопились, думали: все! Вышли к реке! Но впереди оказалась не река, а болото. Страшное, бескрайнее. Сколько хватало взгляда — все болото, болото… И дорога в нем скоро растворилась. Всюду краснели кочки, усыпанные темно-красными ягодами клюквы. Снег местами сошел, растаял, кочки оголились — и ягоды на них будто кто насыпал. Мы, сглатывая слюну, начали продираться к этим кочкам. Хватали ягоды, а они с виду только упругие, налитые, на самом же деле стоило взять их в горсть — они мялись, жижица из них вытекала и часто в руке оставались только сморщенные шкурки. Оттого, что мы ели клюкву жадно, торопливо, часто давились, кашляли до слез, отплевывались.

Чем дальше, тем больше было ягод, но подступиться к ним делалось все труднее. Вывороченные корневища упавших деревьев, вершинник, сучки, сохлый, жилистый болотный багульник — ощетинены, как шилья, как колючая проволока… Только станешь наклоняться, непременно наткнешься на них. Руки в кровяных царапинах, того и гляди, глаза выткнешь… А ягод ягод!.. Как в наказанье! Крупные, яркие, они свежо светились, горели на зеленом мху, будто и не было здесь ни зимы, ни войны…

Скоро обессилели. Остановились. Огляделись вокруг — и жутко сделалось! Черные, как обгорелые, без единого сучка, без единой зеленой веточки, изредка маячили мертвые, чахлые деревья по всему болоту, из края в край. Почва под ногами сделалась до жути топкой. Мы потеряли представление, с какой стороны шли — кругом гиблое болото и ничего больше.

Вначале, когда еще можно было выбирать ягоды с ближних кочек, реденько попадались то блеклые от ветров и дождей какие то лоскутья на вершинках, то пожелтевшие, истлевшие ужо обрывки газет, продетые на верхушки тощих, как веретешки, дерев. До воины мы иногда ходили за клюквой на дальнее болото, с ночевой, и пятнали такими отметинами дорогу, чтобы после по ним выходить. Господи! Бывало, чего только не навешаем ни сучья! С вечера накладем в котомки банок, тряпья, лапти старые… Может те газетные обрывки да лоскутья тоже путь обозначали? Но тогда мы не думали о том, значения никакого не придавали…

Воздух сделался густым, удушливым от перезимовавших, но не погибших зарослей болотного багульника — какой-то камфарный, приторный, терпкий запах источали они. В голове начало шуметь, ударять в виски, мутиться. Идти делалось все труднее: одной ногой шагнешь, другую вытащить не можешь — засасывает, затягивает все глубже, и в провальный след тут же наливается вода, густая, зловонная, пузырящаяся…

Скоро начало смеркаться, наплыл туман, густой, тягучий, мутный, когда ничего за два-три шага не видать, только топь да дурманный запах… Аня уже потеряла, вернее, не смогла вытащить из болотной жижи сапог — там он и остался, и жижа скоро над ним сомкнулась. Аня расстегнула пальто, ворот кофты и все судорожней шарила и шарила рукой у горла, потом осела и захныкала, не заревела, не закричала, не застонала, а именно захныкала — когда нет голоса, чтобы громко зареветь, нет слез, чтобы разрыдаться, — безысходно так, обреченно… Потом прижала руки к животу — и то переломится в пояснице, упадет лицом в спутанный мох, то оттолкнется, выпрямится. Я подумала: ее рвать тянет. Бреду к ней, ползу — где как придется. А Аня вся белая сделалась, дышит с трудом. Я, откуда и сила взялась, подхватила ее под мышки, стою на коленках, чтобы и самой не завязнуть ногами, глазами шарю вокруг, выбираю кочку повыше да пошире, чтоб с деревцем посередке, чтоб двоим уместиться… Одну подходящую присмотрела и со слезами принялась уговаривать Аню помогать мне маленько, шевелить, перебирать ногами… Говорю, что выберемся, вот увидишь… Что ночь перетерпим как-нибудь, а там и выйдем. Есть же где-то люди, должны быть… Нам и добраться-то до той кочки всего ничего, трудно только…

Тут Аня как вскрикнула! Как приподняла себя! Встала! Взвыла как-то не по-доброму, по-звериному… Ее подбросило, и со всего-то маху рухнула она вниз лицом… Да угодила на пень, не видный из-за кочки… Дрогнула — и все!..

Я долго возилась, пока перевернула ее,