Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Разговорились Тоня с хозяйкой, засиделись за столом, подливая кипяток из чайника, запивали картошку. Хозяйка рассказала, что в этой деревне родилась и выросла. Здесь замуж вышла. И вот уж овдовела… Теперь здесь доживать. Война все равно когда-то кончится; девчонки подрастут, разлетятся, может, учиться дальше надумают… замуж выйдут, а ей тут и доживать… Тоня смотрела на хозяйку: лицо милое, в веснушках, почти детское, глаза голубые, но усталые, вроде притухшие под покрасневшими веками, губы потрескались, обветрели. Зубы красивые, но уже не все. Голос негромкий, тоненький, и вся она какая то хрупкая, слабенькая, а на руки посмотришь — рабочие руки, сильные. Тоня слушала ее и ждала, когда хозяйка заговорит о том, который на березе. Но она даже не вспомнила о нем, не заикнулась.

— Больше недели я у них и прожила. Смозоленные ноги зажили. На девчонок и на старуху все перестирала, чего упочинила, что прибрала. Печь топила, еду варила. Время тяжелое, но картошки у них было много — она и выручала. Да коза была. Я то лепешки, то толченую молоком наполовину с водой разведу, то в мундирах… Один чугун в житье был, и у того дно пропадать стало. Когда вовсе протерлось, приспособилась — картофельными очистками изнутри залеплю — они разопреют, прикипят — и посудина опять сколько-то служит…

Дни идут. Я никак не могу решиться расспросить про того, на березе. А он все мерещится… покачивается на ременной удавке, поскрипывает береза от тяжести… И дальше в путь двинуться никак не могу решиться. Как все припомню, как представлю… такой страх! Ночами иной раз просыпалась — вся в холодном поту…

На бабушку, перед смертью, видать, вши навалились! Видимо-невидимо! Всю ее, бедную, обсыпали; на полу прямо хрустят — никакого спасенья от них! Только у девчонок в головенках выищу все, выбью, наутро снова рук из головы не вытаскивают. И сама вся исчесалась — заживо съедают! В баню бы девчонок, думаю, да бани-то нет. А их так жалко — во сне бьются, истязают себя ногтями…

Истопила печь пожарче, загнету загребла, воды нагрела, щелоку наделала. Девчонки соломы натаскали — под в печи ею выстлала и по очереди вымыла их, прибрала. Остричь хотела — не дались. Старуху тоже обиходила: сначала голову вымыла, после — ноги, руки, а тело только протерла. Да и тела-то там… мощи одни. Бельишко с нее вшивое сняла и в печи сожгла, переодела во все чистое… А на другой день старуха умерла.

Два дня я еще пожила после похорон, кругом все вымыла напоследок, постель выхлопала, воды наносила, вечером накануне расспросила хозяйку, как мне лучше идти, чтоб направление правильное взять, какие города или села на пути должна встретить, поблагодарила за все и засобиралась. Да что и собираться-то было? Как говорится: голому собраться только подпоясаться. А мне и подпоясываться не надо.

Хозяйка утром оглядела меня, вздохнула, присесть перед дорогой велела и сама села, да тут же и поднялась. Избу свою молча оглядела, задержалась взглядом на опустевшем без свекровьиной лежанки углу и быстро вышла из избы.

Я посмотрела ей вслед, хотела понять, что бы это означать могло? Но тут хозяйка вернулась с узлом. Развязала его на столе, поперебирала, часть отложила в сторону, остальное завязала, как было, и унесла обратно.

— Вот, не побрезгуй… Чем богаты… Свекровушку поминай, не посчитай за труд. Хороший она была человек, душевный, царство ей небесное! — и подала мне платок головной, белый, новенький, чулки, старенькие ботинки да юбку с кофтой. — Когда, — говорит, — еще до дому доберешься — сгодится. В дороге все носится… Чего не подойдет, на хлеб променяешь… Светланка! — позвала она дочку. — Набери-ко картошек ведро в подполье, соли в коробок сыпани, а еще лучше — в пузырек из-под лекарства, спички — все давай сюда. Да котомку из чулана принеси, поищи там, за ларем…

Платок и чулки я не взяла — пусть, говорю, девочкам останутся. А то явилась… как нищая. От остального не отказалась. Хозяйка еще раз напомнила, как мне идти следует, и наказала, чтоб через реку переправлялась на пароме, в соседней деревне. Далековато идти, да что поделаешь? Ближе переправы нет. Помолчала и тихо пояснила:

— Ходил паром и здесь, да увели, убрали переправу. Беда случилась… Паромщик предателем оказался… Народу перетопил, раненых… Когда узнали — самого искупали да и… повесили… сушиться. И близко подходить никому не велено. Да никто и не ходит. Все шарахаются от этого места. И ты не ходи, не гляди… Ну дак счастливо!..

Расцеловались мы с хозяюшкой, даже всплакнули — навряд ли доведется когда свидеться. Она пошла на работу, а меня девочки проводили до околицы.

Снова развалины, снова истоптанные, растерзанные посевы озимых. Ночами все еще случались бомбежки. Днем тоже остерегалась идти по открытому месту, все как волк, стороной, крадучись, шеборша прошлогодней листвой или по размешанной дороге, пугаясь каждого шороха, каждого кустика… Шла, задумалась, перебирала в памяти пережитое и не заметила, как темнеть начало… Надеялась засветло добраться до какого-нибудь жилья, да ничего не попадалось. Устала, ноги еле тащу. Села отдохнуть. Гляжу на небо — небо как-то успокаивает… то ли недоступностью, то ли неземным свечением… Звезды посверкивают, далекие, тусклые какие-то. Жду, когда упадет какая-нибудь… Нет, не падали тогда звезды… На всю округу гляжу, тишины жду. А ее нет. Опять, видно, фронт близко. Слышно, как ухает, бухает, роет, просверкивает… И так страшно. Так одиноко… Какая-то сторожкая птица совсем близехонько пролетела. Темнота вокруг, хоть глаз выколи… Ночь не глухая, а беспокойная, жуткая… С трудом дождалась, когда маленько развиднелось, и пошла дальше.

Если попадались деревни, останавливалась, даже просила иногда из милости чего-нибудь поесть. Картошек, что дала хозяйка в Затворце, хватило ненадолго. Вроде и расходовала экономно, пекла по две-три штуки… Съем, а сытости и не почувствую вовсе. Тошнить только сильнее стало.

То ли от бомбежек, то ли кто из предателей поджоги делал — часто полыхали то там то тут пожары или тлели догорающие избы да пристройки. Треск, грохот падающей кровли, удушливый дым, запах горелого мяса — скот, запертый в стайках, орал истошно, а хозяева кто где: одни воюют, другие спасаются, где придется — и в лесу, и в бороздах запущенных огородов, и в землянках да в воронках… Появлялась мысль: приколоть бы скотину да в пищу употребить… да что я одна-то сделаю?.. Земля кругом снарядами, бомбами