Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

воспоминания: как из дому уезжала, что пережила… Но не дала ходу воспоминаниям, а заторопилась искать крючок, чтобы снять бусы. Сняла и протянула девочке сиреневую сверкающую ниточку бус. Та враз успокоилась, кулачишком утерла глаза, шмыгнула носом, взяла бусы и принялась их разглядывать.

Вечером я побывала в нескольких избах. Везде одни женщины да дети. Порасспрашивала, нет ли свободной избы, чтоб жить можно? Такая нашлась без труда — многих жителей недосчитывались на селе.

Вернувшись в дом, где приютила меня пожилая женщина с ребенком, я поблагодарила ее и спросила, не найдется ли керосину — лампу заправить, да помойное ведро — я бы прибралась в пустой избе, полы вымыла, а после… Всю ночь я скребла, мыла, вытаскивала хлам, грязь, лохмотьё, битую посуду, утварь разную ненужную. Стосковалась по домашней работе, устали не чувствовала. Шесть картофелин на шестке обнаружились, и мне нестерпимо захотелось их тут же сварить и съесть или даже сырыми изжевать. Пересилила себя. И как только рассвело, направилась к бабушке с внучкой, захватив с собой картошки.

Снова пили чай. Женщина жиденько замешала толокна, сдобрила солью и молоком, принесенным в кружке от соседей, — и девочка хлебала, капая на платье, на стол — так дорожка к ней и тянулась. Женщина девочку не ругала, ласково утирала ей рот и все поощряла, что ест вот чего доведется, умница маленькая. И вслух горевала: такое ли питанье нужно ребенку? Ладно, хоть не привередлива, ест что даю. Горлом вот часто мается, чуть что — опять заболит. Да притерпелась, видать, не плачет… Зять где-то на фронте — писем давно нет, может, жив, может, убит… Когда она, дочь-то моя, его на войну провожала — крепился, не отчаивался, даже шутить старался: с орденом, говорит, приеду, во всю грудь! А я возьми да и скажи: была бы эта грудь цела, а орден… Бог с ним!.. Сказала, будто кто за язык дернул. А они… вцепились друг в дружку!.. Кожу обдирает, как вспомню. Прямо как чувствовали… Ее-то вот и нет уже, — вздохнула горестно пожилая женщина и смолкла.

Я увела девочку с собой, в прибранную избу, и стала ей объяснять, что вот наладим все, приготовим — и тогда придут сюда и другие ребятишки, играть будут, есть, спать… Будет здесь у нас свой детский сад! А когда мамы с работы придут, возьмут всех по своим домам.

С чего начинать? Где что брать? Решила опять идти по домам. Люди, узнав о моей затее, делились последним, давали одеялишки, подушки, посуду, два ситцевых полога пожертвовали. Кое-что взяли — по общему согласию — из пустующих домов. Так, потихоньку, помаленьку и обзаводиться стали. Находились, конечно, и такие, которые не верили в то, что я задумала, молоденькая, мол, явилась неизвестно откуда, ни в себе, ни на себе!.. Соберет, что удастся, сменяет на хлеб и умотает! И ищи тогда ветра в поле!..

Тогда я стала брать с собой Марусеньку — ее в селе знали все, знали и то, что они с бабушкой остались круглыми сиротами. Теперь тащили и лавки, и табуретки, два шатких стола принесли. Вечером, пока спать рано ложиться, мы с Марусенькой пороли полога, выкраивали из них простыни, да еще на два окна занавески выгадали! Люди добрые и нитки дали, и ножницы, иголки — все дали. Кроваток не было, зато досок вон сколько вокруг! Я натаскала их в избу, вымыла с вехоткой, высушила, а потом вместе с другими женщинами мы изладили нары, как широченную кровать, от стены до стены. Прибили полки, разместили на них посуду, застлали постель половичками да одеялами.

И вот открыли мы наш детский самодельный садик!

Ребятишки собрались первый раз — робеют, не шумят, не бегают, не играют, толкутся у дверей, угнетенные недоеданием да нуждой. Жалко их так. Не дай Бог видеть взрослое горе в ребячьих глазах! Время обеда настало. Усадила их всех по порядочку, похлебку принялась разливать. А они… Глазки, как шильца! Замерли, напряглись, следят за мной, боятся — вдруг кому-то не достанется или кому больше нальют, кому меньше… Я сдвинула посудинки на середку стола, разлила по ним жиденький суп, хлебушко по кусочку перед каждым положила и говорю: закройте глазки, а после откройте! Они не закрывают. Говорю им опять: выбирайте кому какая чашечка нравится… Горе-горькое смотреть-то на это было. Едят, носами шмыгают, хлебушко кто сразу полон рот набил, кто по крошечке, а одна девочка… плачет да хлебает, плачет да хлебает… После привыкли, есть стали ладом.

Ребятишки собрались разные, одни ласковые, разговорчивые, другие — слова не добьешься. Стала думать, чем их занять, чем завлечь, развеселить? В пустых избах насобирала лохмотья разного: занавески, рубахи, скатерти, наволочки — чего находилось. Все перестирала в щелоке, высушила, выгладила и стала девочек учить шить платьишки куклам да постельки делать, одеялки. Сама кукол тряпичных наделала, как уж сумела — с ними же сидела да мастерила. Личики куколкам карандашом навела и раздала. Пыхтят девчушки, возятся, баюкают своих лялек, наряжают, кормят. Для мальчиков мячики тряпичные наделала, прутья да дощечки разные в строительные материалы обратила, приспособила, тоже мастерят, тоже долом заняты. Один мальчишечка был, Вася, годиков пяти. Ужмется в углу и, как зверек, смотрит на всех, всего пугается, не плачет, не смеется, не спит. Все после обеда спят, и он лежит, но не спит, все смотрит, все прислушивается к чему-то… Я его, бывало, за ручку возьму да к ребятишкам — упирается, не идет. Чего рассказываю — слушает и не слушает. Может, немой, думаю? Подсела к нему как-то и говорю: «Покажи-ка мне, Вася, свою ручку!» Подставил ладошку. Я погладила ее, похлопала, пальчики пересчитала и говорю: «Играть сейчас ручка твоя будет — вот этим пальчиком станет тыкать — клевать в ладошку другой ручки да наговаривать: „Сорока, сорока — зеленый хвост, потатурый нос! По бережку скакала, коренья копала, копыл потеряла и Васю поклепала… Вася говорит; „Не я! Может, тетя моя?!“ — Молвил несмело да и взялся за дело. Вася толчет, мелет, по воду ходит, квашонку творит, вода на болоте, мука не молота, взял коробицу и пошел по водицу. Тут кони пьют, тут коровы пьют, тут вода мутна, тут камешок лежит, а тут — ключик, ключик, ключик бежит!..“».

Вася съежился, ужался от щекотки, заулыбался и сказал: «Еще так надо!» Я обрадовалась и давай снова в ладошку пальчиком тыкать… Ребятишки обступили, тоже ладошки свои подставляют, ждут. Так Васютка и втянулся постепенно в ребячьи игры. Еще очень любили ребятишки,