Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Не помню, не знаю, даже представить не могу, как оказалась я тогда у деревенской околицы. Сижу в жухлой крапиве у завалившейся изгороди… Сколько так просидела, тоже не знаю. Пришла в себя, оттерла засохшую грязь с юбки, с телогрейки, привела себя в порядок, сколько было возможно, а идти все мешкала. Понаблюдать за деревней решила: есть ли люди? Какие? Военные или жители? Нет ли немцев, случаем? Ничего подозрительного не обнаружила и пошла. В три дома стучала — никто не отозвался, не отпер дверь, не вышел — не было, видать, никого. Направилась в крайнюю избу. Подошла к крыльцу и остолбенела: гроб на крыльце стоит, прислоненный к стене, белый, из струганых досок, крышка гвоздями прихвачена… Потом я решила, что гроб приготовлен для того, который на березе… Горько мне сделалось: будто мало я еще пережила и перевидала всего, так нет — и тут на страшное горе натакалась… Сторонясь домовины, вошла в дом.

На постели из старой одежды лежала очень сморщенная, до костей исхудавшая старуха, но не мертвая, живая, шевелится, стонет. Я подошла, склонилась над нею — она пить попросила. Оглядевшись, увидела на кухонном столе алюминиевую кружку, зачерпнула воды из корчаги, перевитой берестяными полосами, приподняла голову больной, напоила. Только села на лавку, в избу вбежали две девчушки, худенькие, усыпанные веснушками, в ботинках на босую ногу, в больших, со взрослого плеча, вязаных кофтах вместо пальтишек. Которая поменьше, остановилась у порога, потупилась, палец в рот сунула, а старшенькая подошла ко мне, поздоровалась, на бабушку посмотрела, на сестренку, села со мной рядом и стала рассказывать, что вот бабушка давно болеет, что мама говорит, никак умереть не может, прибрал бы Господь, а она все мается. А мама на работе — они линию ремонтируют. А мы дома. А папку на войне фашисты убили. А бабушке уже гроб сделали. Дяденька один приезжал — своих разыскивал, а они в эвакуацию уехали и не вернулись. Вот он у нас и ночевал. Жил два дня. Мама уговорила его гроб для бабушки сделать, объяснила, что мамаша все равно скоро умрет, а мужиков в деревне нет, а без гроба как хоронить? Нехорошо. Нельзя. Пускай, говорит, живет, сколько потянет. А как умрет, так и схороним по-людски…

— Бабушка! Ты уж скоро умрешь или нет еще? — с детской непосредственностью спросила внучка и, не дождавшись ответа, пожала плечами: — Молчит.

— Вот и мне бы где-то ночевать надо. У вас-то можно?

— Можно, можно! Только спать на полу. Мы тоже на полу спим, когда тепло. А если холодно — на печку залезаем…

Тоню окликнули. Она извинительно улыбнулась Ивану Николаевичу, подлила ему в стакан горячего чаю и направилась в палату тяжелобольных. Тоня меняла мокрое от пота белье на больном, подушку переворачивала, укрывала его осторожно, потом неслышно ходила от кровати к кровати, кого-то укрывала, на ком-то одеяло поправляла, подливала в стаканы воды, чтоб больные не поднимались через силу, не ждали, когда к ним подойдут, напились бы сами… Занималась делом, а мысленно продолжала идти в своих воспоминаниях дальше.

Посидела она тогда со Светланкой — старшей из сестренок, послушала ее рассказ о житье-бытье, погоревала, а когда девочки убежали, внимательно оглядела бедное жилье. Хотела прибраться, печь истопить, чтоб чаю вскипятить да напиться горячего — не посмела. Старуха снова попросила пить. Тоня поискала чайник, чтоб напоить больную кипяченой водой, — не нашла и снова зачерпнула воды из корчаги. Воды в ней осталось на самом дне. И тут, не раздумывая дальше, Тоня обула старые сандалии, стоявшие у кровати больной, взяла в кухне опрокинутые на лавке ведра и, опять сторонясь домовины, вышла на улицу. Огляделась, посоображала — откуда жители берут воду. Взгляд все устремлялся в ту сторону, где на березе висел человек. Тоня пересилила себя и направилась в улицу. Сестренки играли поблизости, увидели ее, подбежали и, взявшись за дужки ведер, зашагали в ногу с Тоней, показывая, где колодец.

Тоня наносила воды, налила полную корчагу, умывальник, подойник со стены сняла и тоже наполнила водой. Затем наносила дров, подмела пол, начала прибирать на столе. При виде немытой посуды, горки кожурок от печеной картошки — голову закружило, к горлу подкатила голодная тошнота. Тоня незаметно, чтоб не увидели девочки, накрыла кожурки ладонью, опять же незаметно половину их скатала в катышок и взяла в рот, начала медленно жевать. Второй катышок присолила, и кожурки сделались необыкновенно вкусными, только было их очень мало, чтоб утолить голод.

Тоня, поговорив с девчушками, все-таки решила истопить печь, в ней и чайник наполовину пустой обнаружила в остывшей загнете. Сестренки проворно слазили в подполье, набрали картошек в старый таз, принесли чугун и стали с готовностью ей помогать — мыли картошку, наливали воду в чайник, подавали рубленные на дрова старые доски.

Хозяйка застала Тоню сидящей на краю печи. Девочки укладывались спать, и она рассказывала им, как много видела клюквы на болоте, но ей не во что было брать ягоды… Тоня поспешно слезла с печи и остановилась в смущении перед хозяйкой. Девочки тоже моментально оказались на полу, рядом с Тоней, и наперебой рассказывали матери, что вот Тоня к ним пришла, что печку истопили, сварили картошку, вскипятили чай.

— Уж извините. Похозяйничала я тут немного… Даже ночевать хотела попроситься, — призналась Тоня, поздоровавшись с хозяйкой.

— Здравствуйте! — устало, но сердечно отозвалась хозяйка. — Здравствуйте, Тоня. Ну, хватит, уймитесь! — сказала она девочкам. — Как бабушка-то? Попить-то давали ей?

— Ее Тоня напоила. И воды наносила. Много.

— Вот и хорошо. А то бы идти… — Женщина подошла к больной, приложила ладонь к ее лбу. — Свекровушка вот захворала. Давно болеет. Помочь не знаю чем. Лежит, бедная, полгода уж скоро… Думаю иногда: уж туда ли, сюда ли бы… — Хозяйка умылась, переоделась, села к столу.

Тоня, переборов робость, проворно достала из печи чугун с картошкой, отлила в таз воду, поставила на стол перед хозяйкой; чайник, прихватив тряпкой, поставила рядом.

— Картошку девочки сами набрали в подполье… а я похозяйничала…

— Вот и хорошо. Вот и хорошо. Мамаша, пока могла, делала по дому… Хлебушко-то, девчонки, весь подчистили? — без досады, с грустной улыбкой спросила мать у принявшихся за картошку дочерей.

Алёнка — младшая из сестер, потупилась, а Светланка быстро забралась на печь, покопошилась там и явилась с ломтем темного запального хлеба.

Хозяйка, прежде чем начать есть самой, очистила и размяла в чашке две картофелины, развела молоком из четушки и подала Светланке, чтоб она покормила бабушку. Девочка осторожно и серьезно