Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

В июльскую жару в Нью-Йорке шли репетиции нашей гастрольной пьесы «Первая полоса» в грязных комнатах танцевальной студии на 46-й улице. Когда репетиции закончились, мы сделали прививки, получили театральные костюмы, проездные документы, чеки на покупку формы. Поскольку я играла шлюху, мне не составило труда подобрать костюм – я просто скопировала наряд своей давнишней гувернантки и выглядела в нем весьма убедительно. Получила я и свою тяжеловесную военную форму – солдатские башмаки, галстуки, рубашки, плащ-палатку, перчатки на подкладке, шерстяную пилотку защитного цвета и теперь терялась в догадках, куда это нас отправляют на пароходе в теплых кальсонах в августовскую жару.

Мать, готовя меня к войне, провела со мной конфиденциальную беседу.

– О, ребята там чудесные. Они готовы подарить все – люгеры, маузеры, трофейные нацистские кортики, – места не хватит, чтобы уместить все подарки. – Мать дотошно проверила содержимое уже упакованного вещевого мешка – мыло, зубная щетка, паста, шапочка для душа, шампунь, косметика, полотенце. – А где твоя спринцовка?

– Я…

– А где твои противозачаточные диафрагмы?

– У меня их нет… Я не думаю, что я…

Мать схватила меня за плечи, затолкнула в лифт, потом в такси, потом в приемную гинеколога. Через час я вышла с упаковкой резиновых колпачков, которые моя мать считала «величайшим изобретением после компактной пудры».

– И ты воображаешь, что можно ехать на фронт развлекать солдат без такого набора? Мало ли что случится, как сказала вдова.

Мать уехала в Голливуд до моего отплытия. Она поплакала, обещала, что мы встретимся, неизвестно где, неизвестно когда, но обязательно встретимся. Звучало очень знакомо – как слова песни.

Моя труппа прибыла в лагерь Патрик-Генри, штат Мэриленд. Некоторое время мы находились в этом большом тренировочном лагере, дожидаясь отправки. Я все время нервничала. Множество мужчин с плотно сжатыми челюстями, очень светлыми волосами и надписью «ВП» (военнопленный) на куртках беспрерывно мели и без того вылизанные плацы. К моему ужасу, один из них однажды обернулся и заорал:

– О, да это маленькая Хайдеде, малышка нашей Марлен!

Пароход «Виктория» вошел в порт Неаполя, потом грузовики доставили труппу, игравшую спектакль «Первая полоса», для расквартирования в Казерту. Там нам выдали летнюю форму, сложенную штабелями, как огромный нескладный сэндвич. Я снова подивилась, как удавалось моей матери в разгар войны щеголять в хорошо сшитой форме. Аллен Джонс и его оперетта находились в Казерте на пути домой. Мы обменялись новостями, получили карточки для гарнизонного магазина, прослушали лекцию об опасности заражения венерическими болезнями и средствах профилактики, сопровождавшуюся показом цветных слайдов. Теперь мы были готовы к выступлению.

В последующие полгода мы проехали по всей Италии и направились в Германию.

Шестого августа Америка развязала ядерную войну и в мгновение ока превратила восемь-десять тысяч человек в костную муку. И им еще повезло. Восьмого августа Россия объявила войну Японии и захватила Маньчжурию. Девятого августа, с целью вторичной проверки действия ядерной бомбы, мы превратили в кучу праха еще тридцать пять тысяч человек в Нагасаки. Америке уже не нужна была помощь русских, чтобы одержать победу над Японией, и война закончилась.

В тихом итальянском городке мы прервали спектакль, и мне предоставили почетное право сообщить солдатам великую новость – их не пошлют воевать на Тихий океан, они вернутся домой! Они бурно выражали свою радость, и вскоре множество маленьких молочно-белых шариков полетели в небо. Для меня это было не ново. Где бы я ни появлялась в своем наряде – черных чулках, туфлях на высоких каблуках с петлями вокруг щиколоток и в облегающем платье, шарики приветственно летели мне навстречу, как символ желания, нарочитой вульгарности, злости и протеста против глупых актеров: приехали, сделали храбрый патриотический жест, а потом улетели домой, а им, чудом спасшимся в войне, предстоит попасть в другой театр военных действий и почти наверняка сложить там голову. На сей раз все обстояло иначе. В этот чудесный летний вечер маленькие шарики качались в теплом итальянском небе, как грозди цветов, символизируя радость и озорство людей, вдруг осознавших, что у них еще есть время поребячиться, а они-то думали, что оно ушло навсегда. Воздушные шарики из презервативов могут быть очень симпатичными.

Вторая мировая война официально закончилась. Америка потеряла триста тысяч своих юношей, шестьсот тысяч получили ранения. Это небольшие потери: Америка – единственная страна, где гражданское население не числится среди жертв. Франция лишилась четверти миллиона солдат, и тридцать тысяч ее гражданского населения были расстреляны карателями. Англия тоже потеряла четверть миллиона, раненые и пропавшие без вести составили полмиллиона, а погибшие среди гражданского населения – сотни тысяч. Россия потеряла семь миллионов, еще четырнадцать миллионов было ранено, а потери среди гражданского населения составляют чудовищную цифру – четырнадцать миллионов. В Германии насчитывалось три с половиной миллиона погибших, семь миллионов раненых и три миллиона павших среди гражданского населения. Япония потеряла полтора миллиона человек на фронтах и миллион гражданского населения. Полмиллиона было ранено.

За линией фронта «господствующая раса» уничтожила шесть миллионов человек: они погибли от голода, холода, массовых расстрелов, пыток, в газовых камерах и печах только за то, что были евреями. Семьдесят тысяч «загрязнителей расы» – больных, психически нездоровых, инвалидов, гомосексуалов и цыган – уничтожили лишь потому, что они «портили чистоту арийской расы». За это поколения немцев будут нести знак Каина, и заслуженно. Но вероятней всего, этого не случится. Как и для всех, создавших ад на земле, для них найдутся оправдания, а потом прошлое и вовсе будет выброшено из памяти. О нем будут напоминать лишь книги да люди, пережившие адские муки, но и те со временем уйдут и унесут с собой свой гнев, слезы и стенания.

Габен, вернувшись в Париж, умолял мать приехать, сняться с ним в фильме и, возможно, выйти за него замуж. Дитрих телеграфировала, что готова сделать и то и другое. В ответ пришла телеграмма, выражавшая радость и ликование. Дитрих занялась оформлением документов, необходимых для возвращения в Европу. Объединенной службе нужны были эстрадные артисты, чтобы развеять тоску тысяч солдат оккупационных войск, и там охотно приняли предложение Дитрих. Она просила, чтобы ее послали и в Берлин. На то у нее были две причины – ее мать и красивый молодой генерал.

13 августа 1945

Ангел,

ты сошел с ума и доводишь меня до безумия своими сомнениями. В моем последнем письме я имела в виду свой развод, разумеется. Думаю,