Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Я думала, что повидаюсь с Жаном, и спросила, где он.

– За городом, как всегда, обустраивает свой дом.

Стало быть, если бы не я, она бы тоже поехала с ним?

– Нет, радость моя, я ждала тебя.

Она включила плитку, чтобы вскипятить воду для кофе. На заоконном карнизе стояли банка сгущенного молока Nestlé и открытый армейский паек масла.

Оглядев маленькую комнату, я вспомнила все роскошные номера в отелях, где мы жили, где лишние спальни использовались для хранения чемоданов. Тем не менее эта спартанская обстановка больше подходила ей, нынешней.

– Ты знаешь, Жан все еще богат, но, по неведомой причине, он чувствует себя не в своей тарелке, скажем, в отеле Lancaster, если там и найдется свободный номер, что маловероятно. Жан любит крестьянскую жизнь, он и есть крестьянин. Теперь он вдруг испытывает чувство вины за все – почему?

Я хотела ответить, но вовремя прикусила язык. Пытаться объяснить ей, что Жан очень раним, бесполезно; защищать его – только еще больше настроишь ее против Габена; она расценит это как предательство с моей стороны.

– По крайней мере, у нас горячая вода по субботам и воскресеньям, настоящий душ, удобная кровать, и мыши не бегают по лицу, как в войну… у них ледяные лапы. Последний раз в Париже я жила в отеле Ritz. О, это было чудесно! Там был Папа…

Она помешала кофе. Я на миг задумалась: какой папа – Кеннеди или Хемингуэй? Потом сообразила, что речь идет о последнем.

– Он тоже там жил, такой красивый в куртке военного корреспондента. Увидел меня да как закричит: «Моя капуста!» – и обхватил меня своими ручищами. Так радовался нашей встрече… все только глаза на нас пялили. – Голос матери погрустнел, словно ей захотелось снова перенестись в то время. – У него новая женщина, репортер, Мэри Как-ее-там. Она работает на Люса, того ужасного Люса, за которого вышла женщина, написавшая кошмарную пьесу «Женщины» – помнишь, еще Клифтон ее ругал? Она тоже жила в Ritz. Теперь она очень важная чванливая дама из конгресса. Ну как можно писать пьесы, а потом заседать в конгрессе? – Мать достала банку со сгущенным молоком. – В Ritz мне дали двуспальную кровать, чудесную кровать, но я отдала ее Папе и Мэри: я же была одна. – Мать снова вздохнула. – Однажды ночью Папа с Мэри крупно поссорились. Он был пьян и его дружки тоже, и Папа ни с того ни с сего прострелил бачок в туалете. Не спрашивай почему. Она обозлилась, кричала на него, осыпала бранью, и он ее ударил. И знаешь, что сделала Мэри? Дала ему сдачи! Невероятно, правда? И тогда Папа огорчился, как маленький мальчик. Я сидела на биде, а он брился и рассказывал, что он «загубил ее туалет», а потом попросил меня поговорить с Мэри. Доченька, умоляет, поговори с мисс Мэри. Ты знаешь, как это делается. Такой выдающийся человек, а в руках женщины – воск. Поразительно! Папа хочет жениться на ней, а она имеет наглость требовать, чтобы он сначала научился прилично вести себя! Я ей говорю: «Ну, положим, он выстрелил в бачок. Ну и что? Он – Хемингуэй!» Но этой женщине, видишь ли, нужен слив, а вода, конечно, хлещет из дыр, как итальянский фонтан, и она тычет туда пальцем и спрашивает: «Видите?» А я ей: «Но он же любит вас! Он – великий человек! Что вам еще нужно?» Вот так и всегда с женщинами – умишко у них маленький, не соображают. Я вернулась к Папе и говорю, что «мисс Мэри» прощает его. Мы выпили скотча, поговорили по душам – о войне, о том, что делали, что видели, о людской трагедии, о храбрости… Это было чудесно! Потом он ушел к ней, наверх, туда, где теперь стояла моя кровать. – Мать снова поскучнела, потом закурила сигарету, как настоящий солдат. – Представляешь, я видела Жан-Пьера Омона. Мы встретились на минном поле. Нам предстояло его перейти: джип стоял на другой стороне. Ты же знаешь, что Жан-Пьер всегда изображает «идеального» джентльмена, так вот он отступает в сторону и говорит: «Прошу вас, Марлен». Потом вдруг вспоминает, где мы находимся, и кричит: «Нет, нет, Марлен, позвольте я пойду вперед!» А я ему в ответ: «Нет, нет, Жан Пьер, – я!» И так, все время препираясь, мы перешли минное поле, не задев ни единой мины. До чего же это было забавно! – Мать принялась нарезать салями. – Я припасла хлеб для тебя, не довоенный, конечно, из дрожжевого теста, хорошо пропеченный, но какой-никакой хлеб! Консьерж стоял за ним в очереди. Когда он наконец вернулся, он был очень горд, что смог услужить мне и принес хлеб для моей дочери. – Мать улыбнулась. – Помнишь тот вечер, когда Папи заказал свой борщ и очень рассердился, что к нему не подали его любимый черный хлеб?.. Другой мир! Мы беспокоились, подадут ли нужный хлеб, и я придумала вместительные вечерние сумочки и приносила хлеб с собой.

Мы пили кофе со сгущенкой, макая в него драгоценный хлеб.

– О, да я еще не показала тебе мой «талисман на счастье»!

Мать вскочила, быстро отыскала его и протянула мне. На вид «талисман» смахивал на рулон туалетной бумаги. Мать бережно раскрутила его. Это были бумажные деньги, склеенные скотчем конец к концу, а на них росписи, пожелания, фамилии солдат. Одних она знала лично, перед другими выступала с концертами, третьих любила, провожала в бой.

– Посмотри, вот это русские деньги. Мне их вручили, когда мы повстречали русскую войсковую часть, – чудесные крестьянские лица, суровые и сильные!.. А это английские банкноты, у меня их много. Замечательные мальчики, всегда такие вежливые… и все-таки доллары, подаренные нашими ребятами, я ценю больше всего. Когда я встретила во Франции Ирвинга Берлина, мы сравнили наши «талисманы на счастье». Конечно, мой оказался намного длинней. Берлину, «знаменитому армейскому песеннику», это вовсе не понравилось!

Я поинтересовалась, когда она получит пропуск в Берлин для встречи с бабушкой.

– Генерал Гейвин делает все возможное! Он очень милый, вот приеду в Берлин и его повидаю. Жан, естественно, ревнует, он уверен, что у меня с ним был фронтовой роман. Но никакого романа не было – Гейвин не просил. И, конечно, Жан не верит, что Гейвин – всего лишь мой поклонник. А куда ты получила назначение?

– Мне велено явиться в USO во Франкфурт.

– О, какое ужасное место! Похоже на гигантский гарнизонный магазин! Там есть все, потому что это главная ставка Эйзенхауэра! Очень чванливый генерал!