Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Начал хор из наших мужиков-гитаристов с варганщиком в подпевке. Они задавали настрой композиции. А там и я вступил с первым куплетом. Но насколько протяжным было начало песни, столь неожиданным стал резкий переход к припеву — динамичному, словно слова отправились в галоп, да еще поддержанные барабанами Завадского:

— Несокрушимые воины храброго Карла сегодня падут

В свете величия новой империи робко склонится Гангут

Смог сотен залпов галер Балтики вод развеют ветра

В новые земли неся и маня

За собою флотилию Петра*.

* — песня «Гангут», группа Радиотапок

Была опаска, как отнесутся присутствующие, что самого известного и почитаемого императора нашей страны я называю в песне просто по имени, но сейчас она лишь мешала. Поэтому выкинув все страхи из головы, я продолжил.

Перед слушателями разворачивалась картина, как Балтийский флот нашей страны ворвался на Европейский театр морских военных действий и перевернул представление во всем мире о будущем миропорядке. А главное — ввел Россию в список мировых держав, с которыми необходимо считаться на море.

Когда музыка затихла, зал погрузился в тишину. Не ту неловкую, какая бывает после провала, а в ту, что длится три-четыре секунды и говорит больше любых оваций. Люди не сразу вернулись в салон. Они ещё были там — в балтийских водах, среди галер и порохового дыма.

Первым захлопал Краббе, за ним — какой-то капитан первого ранга, потом и остальные подхватили овации. Великая княгиня сидела в первом ряду и смотрела на меня с выражением, в котором читалось: «Я не ошиблась». Девушки из числа гостей перешёптывались, несколько офицеров подошли к сцене с расспросами — что за инструмент у бородача, откуда мелодия, можно ли записать ноты. Я отвечал, кивал, жал руки. Венявский стоял в стороне и улыбался — не ревниво, а по-товарищески. В этот раз никакого конфуза или недоумения из-за необычной и излишне громкой музыки ни у кого не возникло. До конца вечера я стал звездой салона Ее Высочества. В такой обстановке получить приглашения в гости стало совершенно банальной вещью. Многие захотели узнать меня поближе. Цели у них могли быть самые разные, но я перестал быть «безликим» в глазах этих людей.

В съёмную комнату я вернулся лишь к глубокой ночи, когда девушки уже спали. Убедившись, что с ними все в порядке, я быстро разделся и сам рухнул в постель. Усталость накрыла меня резко, словно ожидая этого момента где-то в уголке, и как засыпал, я уже не помню.

* * *

Утром меня разбудил стук в дверь. Не деликатный, как у Тихона, и не торопливый, как у Насти. Стучали требовательно — так стучат люди, имеющие на это право.

Сбросив сонную одурь, я накинул штаны, рубашку и кобуру с револьвером, тут же проверив его, после чего пошел открывать дверь.

На пороге стоял усатый околоточный надзиратель в форменной шинели. За его спиной маячили двое городовых с казёнными физиономиями людей, привыкших скучать на посту.

— Господин Винокуров? — спросил полицейский, заглядывая в бумагу, которую держал в руке. — Роман Сергеевич?

— Он самый. Чем обязан?

— Полиция. Поступило заявление. Позволите войти?

Я посторонился. В комнату надзиратель вошёл один; городовые остались в коридоре. Огляделся по-хозяйски, отметил скудную обстановку, бросил взгляд на кобуру с револьвером.

— На вас поступило заявление от господина Милашина, — он зачитал, водя пальцем по строчкам: — «Удерживает подле себя дворянку Анну Скородубову, угрожая ей смертью, не давая возможности свободно распоряжаться собственной жизнью». Серьёзное обвинение, молодой человек.

Я медленно опустился на стул, пытаясь переварить свалившуюся новость. Милашин. Удивил, так удивил! Я вспомнил вчерашнюю записку от девушек, в которой они сообщали, что встретились с ним и пошли в ресторан. Но с чего он решил, будто я удерживаю Аню силой? Да еще и в полицию побежал?

— Господин надзиратель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это какое-то недоразумение. Анна здесь по своей воле. Как и её сестра. Да я могу хоть сейчас позвать девушек, они в соседней комнате живут, и они сами вам все подтвердят!

— Будьте любезны.

Я поднялся, но не успел сделать и двух шагов — дверь из комнаты девушек уже отворилась. На пороге стояли обе: заспанные, в домашних платьях, но с решимостью во взглядах. Видимо, слышали разговор через перегородку.

— Господин полицейский, — заговорила Настя, делая шаг вперёд, — Анна здесь по своей воле. И я тоже. Роман Сергеевич нас не удерживает.

Я видел, как полицейский мимоходом как любой мужчина бегло оценил стати дам, после чего повернулся к Ане.

— Это так? — спросил он у неё напрямую.

Аня уверенно кивнула. Потом, помолчав, добавила:

— Господин Милашин… он неправильно меня понял. Я сказала ему, что не могу быть с ним, но не успела объясниться. Это довольно сложно выразить… да и со стороны может показаться дикостью. И пока я подбирала слова, он решил, будто меня запугали.

— Что же это за причина такая? — удивился надзиратель.

Сёстры переглянулись, словно выбирая — кто из них расскажет. Пауза затянулась. Потом Аня, как старшая, к тому же из-за нее ведь в какой-то мере и произошла наша побудка, коротко выдохнула и заговорила — спокойно, словно читала по бумаге:

— Еще в детстве нам с сестрой предсказали смерть через год, если нас кто-то сфотографирует. Так уж вышло, что Анастасия попала в кадр и… В тот момент мы уже думали, будто не доживем и до двадцати лет. Но Роман предложил сходить к другой гадалке и проверить слова, сказанные нам в далеком детстве. И вот она-то и сказала, что не все так страшно. К сожалению, сделанное нам в детстве пророчество не отменить, но если мы будем рядом с Романом Сергеевичем, то это оградит нас от взора костлявой. А стоит нам удалиться, как все… пророчество сбудется, — выдохнула девушка и вздрогнула всем телом, что не утаилось от взгляда надзирателя.

Полицейский ответил не сразу. Переводил взгляд то на меня, то на девушек, то на потолок, словно ища там ответ — как ему поступить. Наконец он заговорил:

— Гадалка? — спросил он, будто до сих пор не может уместить в своей голове столь абсурдное объяснение поведению моих дам.

Да я и сам понимал, как это выглядит со стороны, особенно для людей не суеверных.

— Да.

— И вы верите? — не удержался он от