Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

делишкам с Вадиком. Но потом я перескочил на Никонову. Не знаю, что это был за выверт сознания, а я прям захотел её. Ну вот правда, бывает такое: никогда или почти никогда не думал об этой женщине с этой стороны, а тут — на тебе.

И вот, когда я уже начал строить в своей голове планы по покорению комсомольской начальницы, дверь наконец распахнулась. На пороге появился совершенно незнакомый мне суровый мужик в чине не меньше майора — судя по возрасту, на вид ему было около сорока: косая сажень в плечах, серый неприметный костюм без каких-либо знаков отличия, идеально выбритый волевой подбородок и холодные, как арктический лёд, глаза.

Он вошёл в кабинет тяжёлой, уверенной походкой, небрежно бросил на стол какую-то папку и уселся напротив меня. А кто-то снова запер дверь с той стороны.

Этот суровый мужик не стал тратить время на вежливые предисловия, как показывали в кино, на предложенную пачку «Беломора» или обманчиво мягкие улыбки. Он решил сразу начать разговор с жёсткого психологического давления, взять, так сказать, быка за рога.

— Ну, рассказывайте, Алексей, — сдвинув брови, он совсем не по-доброму посмотрел мне прямо в глаза.

Я заставил себя надеть на лицо маску вежливого, слегка недоумевающего и придурковатого комсомольца. Внутренний тумблер прагматика сработал мгновенно: нельзя было идти у него на поводу и облегчать ему задачу.

Сделав паузу — будто пытаюсь сообразить, о чём вообще идёт речь, — я чуть склонил голову набок, чтобы образ довершить. И постарался, чтобы в этом движении читалось не напряжение, а самая обычная, чуть глуповатая растерянность.

— Что рассказывать-то? — удивлённо спросил я, с глуповатой улыбкой уставившись на него в ответ. — Вы хоть поясните. Могу стихи рассказать: вам, кстати, как — Маяковский нравится? Если нет, знаю ещё наизусть Есенина… Ну, помните, про берёзу. Ну а если что — и спеть могу. Откуда ж я знаю, что вам больше нравится: стихи, проза, а может, ещё что-то…

Майор издал короткий, сухой смешок, от которого по кабинету повеяло могильным холодом, и громко хлопнул ладонью по столу.

— Вы мне тут, Гаранин, дурака не валяйте, — ледяным тоном перебил он мой монолог, привстав со стула и приблизив своё лицо к моему. Потом, видимо, подумал, что это лишнее, и подался назад. — О Есенине и Маяковском мы ещё поговорим. Уверяю вас, и споёте нам как миленький! — пообещал мне конторский, снова опускаясь на стул. — Алексей, нам всё известно, так что лучше сами всё расскажите, иначе…

— Да не убивал я Кеннеди! — перебил его я, уже на полную включив дурака. Один хрен: если им что-то надо, они обязательно вытянут это из меня, а так хоть посмеяться напоследок.

На секунду в кабинете повисла тишина.

— Петренко! — громко крикнул он в сторону закрытой двери.

Замок щёлкнул, и на пороге возник детина с пудовыми кулаками. Он был без пиджака — лишь в брюках и рубашке, рукава которой он сейчас подворачивал, недобро бросив взгляд в мою сторону.

«Пипец котёнку», — почему-то промелькнула в голове эта фразочка, и я даже на секунду зажмурился, представляя, как его огромные кулаки гуляют по моей физиономии.

— Представляешь, Петренко, этот комсомолец заявляет, что Кеннеди убил не он. А у нас в деле прямым текстом написано, что президента США убил московский школьник Алексей Гаранин. Так что же нам с ним делать? Не хочет сознаваться ни в какую, мол, «это не я, и лошадь не моя».

— Ну так давайте Пал Палыч я сейчас с ним полчасика поработаю — и он точно во всём признается. И не только в убийстве. Может, ещё ему чего-то сунем? У нас там много глухарей — одним больше, одним меньше, — пробубнил Петренко, подходя ко мне сзади и кладя мне свои огромные лапы на плечи.

Я сидел, вжавшись в стул, и старался не дышать. Шутка про Кеннеди, которая ещё минуту назад казалась такой удачной, теперь таковой мне почему-то совсем не казалась. Эх, не зря же говорят, что нужно держать язык за зубами и молчание — золото.

Дверь кабинета снова распахнулась, и за спиной я услышал до боли знакомый голос.

— Так, парни, заканчивайте эту комедию! — со смехом выдохнул вошедший, проходя к столу и выставляя два стакана чая в металлических подстаканниках — ну, таких же, как в поездах, — на зелёное сукно.

Это был не кто иной, как Семён Иванович — переводчик из «Интуриста», а по совместительству сотрудник госбезопасности.

— Пал Палыч, ну прекращайте этот цирк, право слово. Вам с Андрюхой в театре надо играть, а не в органах служить! Вон какую постановку организовали. Я там за дверью стоял, слушал и чуть от смеха живот не надорвал!

Суровый мужик — а звали его, как оказалось, Пал Палыч, — ещё секунду назад казавшийся мне воплощением сталинских застенков, вдруг преобразился: плечи опустились, черты каменного лица разгладились, и он негромко, басовито рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

А двухметровый великан Петренко, едва услышав знакомый голос старшего по званию, тут же убрал с моих плеч свои тяжёлые ручищи и словно сдулся, сделавшись вдруг не таким уж и грозным.

Я же всё сидел, вжавшись в стул, и пытался сообразить: что это, чёрт возьми, было? Спектакль? Розыгрыш? Они что, сейчас меня самым наглым образом развели? В голове гудела злость, и единственное, что я смог из себя выдавить:

— Да какого хрена?

Когда эти два клоуна наконец покинули кабинет, хлопнув дверью, Семён Иванович пододвинул ко мне кружку с чаем, от которой аппетитно пахло лимоном, и сразу перешёл к делу.

— Ты, Алексей, не злись на них сильно, — примирительно улыбнулся он, усаживаясь на свободный стул и чуть сдвигая в сторону папку которую сюда притащил Пал Палыч и забыл забрать.

Он облокотился на стол и продолжил:

— Им тут целый день без дела скучно сидеть, вот они и чудят. Как только пронюхали, что по моему запросу доставили какого-то школьника, сразу решили попридуриваться. Пал Палыч, кстати, вообще никакой не следователь, а наш водила, простой сержант. Но фактура, сам видишь, — чистый «Бармалей», ух и жути нагнать горазд!

Я, как узнал, что тебя привезли, сразу пошёл в кабинет, но меня прямо по дороге перехватило начальство — пришлось на полчаса задержаться на докладе у генерала.

Комитетчик сделал большой глоток из своей кружки и снова хмыкнул, вспоминая недавний перформанс под дверью.

— Так вот. Представляешь, подхожу я, значит, к кабинету, а у двери стоит младший лейтенант — ну, этот Петренко, — сделал жест рукой Семён Иванович, показывая мне рост того