Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

Ксюша осеклась, увидев, что Эйдеман не один. Возле стола сидел еще один человек в штатском — сбоку, отчего и остался поначалу незамеченным. Достаточно молодой, лет тридцати с небольшим на вид, так что с некоторой натяжкой его можно было отнести и к курсантам, и к преподавателям. Вот только курсантов-парней Ксюша в их школе не видела ни разу. По непроверенным слухам, обучались те в другом месте, не то в Балашихе, не то в Пушкино, и учили там несколько иным вещам. Например, среди прочего, рукопашному бою и работе с ядами и взрывчаткой.

— Зайдите попозже, Дарья Олеговна, я занят, — сухо сказал Эйдеман.

— Да пусть заходит, мне уже пора, — сказал молодой. — Заходите, девушка, заходите.

— Знакомься, Павел, наша смена, — произнес Эйдеман так, словно за выращенную смену ему было слегка стыдно или даже не слегка.

— Очень симпатичная смена, — расплылся в улыбке Павел. — Знал бы раньше, каких красавец ты обучаешь, напросился бы пару лекций прочитать в вашей "женской гимназии". Да теперь уже поздно…

"Тоже знает про войну, — сообразила Ксюша. — И ничего, улыбается, комплименты отпускает, чуть ли не заигрывать начал".

До ее прихода Павел с Эйдеманом занимались тем, что рассматривали какие-то фотоснимки, разложенные на столе на манер пасьянса. Едва она вошла, Эйдеман собрал снимки одним ловким движением, словно шулер карты. И положил на стол получившуюся стопочку изображениями вниз. Такая уж была у него привычка — никогда никому не показывал, чем интересуется: папки с документами всегда лежали у него на столе лицевой стороной вниз, а если читал книгу, то она непременно была упакована в обложку, не позволяющую увидеть имя автора и название.

Павел поднялся, шагнул к ней навстречу. Спросил, не прекращая улыбаться:

— Вы, наверное, Дарья Олеговна, вернулись за этим?

Протянул сумочку, Ксюша приняла свое имущество. Казалось, сейчас прозвучит сакраментальный вопрос: "А что вы делаете сегодня вечером?"

Эйдеман сидел с таким видом, словно во рту у него очутилось нечто неимоверно горькое или кислое, но хорошее воспитание не позволяет это кисло-горькое выплюнуть.

Вопрос прозвучал другой — и был адресован Эйдеману.

— И где же будет работать такая красавица? Какой стране можно уже завидовать?

— Павел Анатольевич! — буквально-таки проскрежетал Эйдеман.

— Конспирация, понимаю, понимаю… Но я ведь могу и в личное дело заглянуть, имею право. Давай сэкономим мое время?

Тон Павла Анатольевича изменился, стал резким, приказным, ни следа недавней игривости.

— Так какой стране завидовать?

— Америке, — сказал Эйдеман с явной неохотой.

— Так, так… Тогда имеет смысл выдать одно маленькое дополнительное задание.

Он взял со стола стопку фотоснимков, просмотрел, выбрал нужный. Протянул Ксюше.

— Нас интересуют любые сведения об этом человеке. В полном смысле любые, пусть даже непроверенные и попавшие к вам через десятые руки. Любую ставшую известной информацию тут же доводить до своего куратора.

Запоминать лицо человека со снимка у Ксюши нужды не было. Это лицо и без того знала вся страна: полярный летчик, Герой Советского Союза, активный участник спасения челюскинцев. Короче говоря, Сигизмунд Леваневский. Его самолет, совершавший трансконтинентальный перелет, пропал над ледяными просторами Арктики, — не приземлился в Америке, не возвратился в СССР, и все поиски не принесли результата.

"Да как же можно подозревать в измене такого заслуженного человека, наверняка героически погибшего?" — возмущенно подумала Ксюша. Потом она вспомнила историю предательства старого большевика Шейдмана, вступившего в партию еще за полтора десятилетия до ее, Ксюши, появления на свет. И решила не спешить с выводами.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Совинформбюро, из вечернего сообщения от 05.07.1941

Днём 5 июля развернулись ожесточённые бои наших войск против крупных мотомехчастей противника на островском, борисовском, бобруйском и новоград-волынском направлениях.

С утра 5 июля на островском направлении наши войска перешли в наступление и отбросили противника на юг от гор. Остров, уничтожив 140 его танков и значительную часть моторизованной пехоты.

На полоцком направлении противник пытался форсировать р. Зап. Двина. Наши войска перешли в решительную контратаку и отбросили противника на южный берег Зап. Двины.

В районе Лепель наши войска, упорно обороняя каждый рубеж, сдерживают наступление крупных мотомеханизированных частей противника.

На борисовском направлении развернулись ожесточённые бои, в ходе которых наши войска переходили в контратаки. Противник несёт большие потери от нашего артиллерийского огня, ударов танков и авиации.

* * *

Героический подвиг совершил командир эскадрильи капитан Гастелло. Снаряд вражеской зенитки попал в бензиновый бак его самолёта. Бесстрашный командир направил охваченный пламенем самолёт на скопление автомашин и бензиновых цистерн противника. Десятки германских машин и цистерн взорвались вместе с самолётом героя.

* * *

В районе N. два местных жителя поймали немецкого парашютиста-диверсанта ефрейтора 33-го пехотного моторизованного полка Вильгельма Пастельмана. По признанию Пастелъмана, немецких солдат насильно гонят воевать с русскими. Захваченный в плен Энской стрелковой частью немецкий лейтенант лётчик Вильгельм Гундер, уроженец Средней Германии, заявил: "С такой многочисленной и совершенной авиацией, как советская, немцы ещё не встречались".

* * *

Вся мировая печать свидетельствует о невиданном героизме, упорстве и беспредельной преданности своей Родине бойцов Красной Армии. В этом свете грязной клеветой является сообщение германского радио о том, что якобы у Минска часть советских солдат перебежала на сторону немцев.

ЭПИЗОД 1. Тяжело в учении, ещё тяжелее в бою

Позже Яков пытался восстановить в памяти всю последовательность событий своего первого боя, случившегося уже в первый день войны. Получалось плохо. В памяти всплывали отдельные яркие эпизоды, слабо связанные между собой. Причем гораздо лучше помнились не внешние события, а собственные мысли и эмоции в те моменты.

Помнил, как бежал на огневую позицию вместе с Гонтарем и еще двумя парнями из курсантского взвода. "Партизаны" неслись напрямик, через лесок, срезая путь по малозаметной тропке. По лицам норовили ударить сосновые ветви, ощетинившиеся длинными иглами, под подошвами хрустели шишки, изобильно рассыпанные на пути, но никто этот звук не слышал — ревуны за спиной не смолкали. Страха в тот момент не было, хотя после слов, сказанных майором Петренко, сомнений почти не осталось — тревога на этот раз не учебная.

Мысль о том, что с неба может обрушиться завывающая смерть и всё навсегда закончится, — в голову не приходила. Напротив, крутилась шальная надежда: если позиция попадет под удар раньше, чем они добегут, и расчеты посечет осколками… Тогда к орудиям придется встать им, курсантам. А там кто знает… Отец, любитель утиной охоты, как-то рассказывал, что есть такая примета: в первый выезд новичкам зачастую баснословно везет, могут настрелять уток больше, чем опытные