Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

острове штатных "полуторок", служащих для перевозки расчета и буксировки орудия, в дивизионе не было. Три километра пришлось катить пушки вручную, или, как попросту, по-деревенски выразился Гонтарь: "на пердячей тяге". А 37-миллиметровка только со стороны выглядит изящной, словно рапира, а так-то в ней вместе с четырехколесным лафетом две тонны веса. По идеально ровному шоссе катить вручную не проблема, но тянувшаяся через лес дорога была от идеала далека, а в одном месте шла в гору, ладно хоть уклон был невелик.

В общем, намаялись, пока перебазировали орудия, боекомплект и все остальное хозяйство. Про канувший обед не вспоминали, не до того. А за ужином узнали, что их курсантский взвод потерял троих убитыми и двоих ранеными.

* * *

Начавшись с места в карьер — в первый же день бомбежка, — затем война какое-то время обходила остров Гогланд стороной. День проходил за днем, тревоги случались, но исключительно учебные, — Петренко гонял дивизион в хвост и в гриву, майору не слишком понравилось, как отработали подчиненные во время налета немцев. И меткость стрельбы оставляла желать лучшего, и работа заряжающих — одно из 37-миллиметровых орудий на время прекратило стрельбу из-за того, что боец не той стороной вставил обойму, а на второй полубатарее такой казус произошел дважды.

Петренко командовал, оставаясь все в той же должности зама, а вот подполковник Брагин исчез непонятно куда, хотя вроде бы суда возле острова в последние дни не швартовались. Как в воздухе растворился. Никого пропажа командира дивизиона не расстроила — не бродит под мухой, разносы самодурские не устраивает, ну и славно.

Курсанты продолжали обучение, хотя настроение у всех было уже чемоданное. Однако в штабе бригады о них словно позабыли. Либо бригадное начальство посчитало, что война не помешает закончить подготовку будущих лейтенантов, пусть уж доучатся, где начали. Лишь раненых вывезли — причем ночью и на специально прибывшем скоростном торпедном катере. Дневные плавания по заливу стали небезопасными, тем более на тихоходных судах вроде достопамятного "парома".

Так, в относительной тишине и спокойствии, завершился июнь. А в ночь на второе июля война напомнила о себе. Яков проснулся от грохота, и многие соседи по казарме тоже. Бомбежка? А почему не играют тревогу? Где были их "слухачи"?

За окном серел полумрак "белой ночи", и не доносилось оттуда никаких звуков, свидетельствующих о том, что над островом кружат самолеты.

Снова грохнуло, да так, что звякнули оконные стекла. Почти без паузы — еще раз.

"Батарея!" — сообразил Яков. Видно, немецкие корабли показались в зоне досягаемости бронебашенной батареи, а она швыряет "чемоданы" почти на тридцать километров. 305 миллиметров — калибр внушительный, остров аж вздрагивает от выстрелов громадных орудий, у которых один лишь ствол полсотни тонн весит.

Через две ночи история повторилась. Крупнокалиберные пушки вновь вступили в бой, и на этот раз стреляли дольше, сделав около дюжины выстрелов. Никто, разумеется, курсантам не докладывал, по каким целям шла стрельба, удалось ли их поразить. Можно было лишь догадываться, что моряки-артиллеристы насолили-таки немцам, потому что через сутки состоялся авианалет. Такой, что стало ясно: лихой наскок четырех "хейнкелей" в первый день войны был не более чем разведкой боем. Проверить, в каком состоянии и на что способна ПВО Гогланда, — других задач перед германскими летчиками не стояло, свои бомбы они сбросили абы куда.

А в ночь с пятого на шестое июля за остров взялись по-серьезному. Налет был в две волны, и участвовали в нем несколько десятков самолетов.

Батареи зенитчиков оказались под ударом, и Якову теперь не пришлось весь бой провести в узкой гранитной щели. Вылез и подменил заряжающего, когда тот не разминулся с осколком. И странное дело, — наверху куда опаснее, чем в щели, но тогда, в первый раз, когда всю вражескую атаку провел в укрытии, было гораздо страшнее. Если голова и руки чем-то заняты, пугаться и паниковать некогда.

Кажется, не опозорился, — не слишком мешкал и обойму не той стороной в орудие не вставлял. Один раз, правда, чуть не ошибся по запарке, метнулся к ящику со снарядами, но был вовремя остановлен: не тронь, дескать, в том лежат бронебойные.

Позже, когда все закончилось, когда смолкли зенитки и погасли шарившие по небу прожекторы, Яков вспомнил свою оплошность и спросил у Гонтаря:

— Как думаешь, зачем здесь бронебойные? Немцам танки на остров десантировать себе дороже выйдет.

Гонтарь ответил не сразу. Он задумчиво изучал штабель мешков с песком, прикрывавший с левого фланга позицию, заменяя полагавшийся бруствер, который не позволяли возвести особенности местной почвы. Досталось штабелю немало, мешки были посечены осколками, у основания штабеля желтели кучки выпавшего песка. Яков посчитал, что понял, о чем призадумался приятель. Любой из остановленных этой хилой преградой осколков мог стать для Гонтаря последним, его место в сегодняшнем бою было как раз у крайнего левого орудия.

— Танки сюда высаживать дураков не сыщется, да и не нужны они тут, — согласился Гонтарь. — А вот ежели бронекатера пожалуют и морской десант будут прикрывать с воды? — Он кивнул на бухту, с их позиции она неплохо простреливалась. — А мы их — хлоп, здрасьте-пожалуйста, бронебойным! В самый раз снаряды эти сгодятся, жаль, маловато их, один ящик всего на три пушки.

Гонтарь помолчал, затем произнес тем же тоном, словно говорил о чем-то обыденном:

— Знаешь, Яш, а я сегодня "юнкерса" завалил. Жаль, винтовок за нами не закрепили, не то зарубку на прикладе всенепременно вырезал бы.

— Да брешешь… — От изумления Яков употребил слово, недопустимое при обращении к старшему по званию, даже просто в общении приятелей лучше бы такие слова не вспоминать.

Расчет левого орудия пострадал сегодня больше других, и Яков в самом деле видел краем глаза, как Гонтарь подменил наводчика, как возится со штурвалом. Но сбить самолет, впервые встав к пушке не на тренировке — в бою?! Не бывает… Нет, он и сам мечтал о таком перед первым налетом, но не совсем же всерьез…

— Собаки брешут, — веско сказал Гонтарь и подозвал бойца, указывавшего азимут цели их орудию. — Скажи-ка, ты видал, как "лаптежник" задымил и в море на отлет потянул?

— Ну, вроде… — настороженно сказал боец.

— Чья пушка по нему стреляла?

— Ну, наша… Может, и другая тоже, моё дело не на пушки, а в небо глядеть.

— Не помнишь, сколько за сбитый самолет полагается? — спросил Гонтарь, когда указатель отошел.

— Тысяча вроде… Но на весь расчет.

— Хватит, чтоб проставиться. От расчета четверо осталось, ежели со мной считать.

На вечернем построении выяснилось, что старшина Гонтарь не хвастал и не ошибался. Наблюдатели