Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

кажется, не было места на его худеньком кафтанишке, на котором бы не сидела какая-нибудь заплатка? – и даже трудно было сказать, какой цвет был у этого кафтанишка: не то серый, не то синий, не то бурый…

Дедушке Михею обыкновенно все давали что-нибудь, когда он приходил в дом.

На этот раз он привел с собой маленького внучка, мальчика лет восьми или девяти; но на взгляд ему никак нельзя было дать более четырех или пяти лет: так он был миниатюрен. Крохотное его личико смотрело так покорно и тоскливо, большими голубыми глазами, а белые волосы, коротко обстриженные, так гладко, шелковисто прилегли к маленькой головке. На нем была вместо шубки старая кацавейка, в которой заячий мех был весь вытерт, да и сама она также выглядела «мраморным яичком» под пару дедушкиному кафтану.

Детки потому любили «дедушку Михея», что был он балагур, сказочник. Когда он приходил, то не только дети, все люди, но даже Егор-выездной приходил слушать «дедушку Михея».

Был он крепостной еще прадедушки, деда Маши, и хотя его и всю семью его отпустили на волю, но, по старой привычке, он всегда входил со страхом и трепетом в палаты его прежних господ.

– Ну что, «Михей – стой у дверей»? – осведомился Егор-выездной. – Зачем пожаловал?.. К празднику подачка понадобилась?

– Какая подачка, Егор Михайлыч? Нужда заставляет. От места-то мне отказали…

– От какого места?..

– А ведь я всегда на Масленой и Святой в балагане Малахаева «дедку» изображал…

– Ну!

– А теперь вот отказали. Говорят – голос у тебя слаб стал. Публика жалуется, не слыхать ничего… Что же, думаю… милостыню просить?!.

– Да ведь ты сапоги прежде ковырял?..

Дедушка Михей улыбнулся и махнул рукой:

– Все во тьме ходим, а я пуще. Ничего не наковырял! Каки сапоги?.. Глаза не видят… Вот теперь не знаю, как праздник Христов встречать будем… Дочурка Машурка хворает… Везде к празднику готовятся, а у нас на Велик день и есть нечего… Вари густо – не будет пусто! Нет ничего… Голодна кума – что денежна сума, придет сама, сведет с ума. Надень котомку, ступай вдогонку!.. Значит, за счастьем…

Все обступили дедушку Михея, все слушали, а впереди всех Маша со своим «святым яичком».

– Вон, – говорит дедушка Михей, – барышня-красавица уж яичко нарядное приготовила к праздничку, а у нас внучонку-Васёнку нет яичка!.. Где укупишь?! Ныне не то что головка, а оборыш, с духом – и тот по грошу яйцо… А крашено, так по пятаку дашь…

А внучонок-Васёнок стоял и пристально смотрел, ухватив обеими ручонками свою шапочку, смотрел на Машу – и она казалась ему «ангельчиком».

И Маша смотрела в его большие голубые глаза, и сердце у ней сжималось, на глаза навертывались слезы, и какой-то голос шептал: «Отдай ему яичко, отдай! Деда может купить яичек, а ему купить не на что… Он бедный мальчик – у него нет ни грошика, ни копеечки для Светлого Христова воскресенья».

Наконец что-то точно потянуло ее из всей силы к внучонку-Васёнку. Она быстро подошла к нему и, протянув ему яичко, сказала отрывисто, не глядя на него: «На тебе!..»

И тотчас же отвернулась, вся покраснела и, заплакав, выбежала из комнаты.

Все ахнули, а прачка Алена даже всплеснула руками и вскричала:

– Ах, матушки! Это Христово-то яичко!.. Отдай, мальчуган!.. Сейчас отдай!.. Я тебе лучше красное, золотое дам…

Но мальчугану, очевидно, захотелось иметь именно это яичко с крестиком, которое красила Маша. Он бережно засунул его за пазуху, а другой рукой ухватился за пестрый кафтан дедушки Михея и спрятался в его складках.

– Это святое-то яичко отдала! – изумлялась Даша. – Ведь это значит счастье из дому унести… – И она так свирепо посмотрела и на Васёнку, и на его деда, а сама подумала про себя: «Вот шляется, попрошайничает, балагур поганый!»

А между тем Маша прибежала в детскую, уткнула нос в подушку и плакала, плакала…

III

И сама она не понимала, отчего ее слезы льются так неудержимо. Было ли ей жаль этого хорошенького мальчика, или жаль ей было ее доброго, милого «дедуню», которому теперь нечего будет ей подарить? А когда ушел «дед Михей – стой у дверей», то прибежали Ваня и Петя и начали ее корить, называть глупышкой, которая променяла дедушку на какого-то мальчишку.

Наглумившись вдоволь, братцы предоставили ее собственному горю… Маша до того плакала, что разнемоглась; принуждены были позвать дедушку и рассказали ему все, что случилось. Дедушка послал за домашним доктором, а своему камердинеру велел отыскать деда Михея и во что бы то ни стало выкупить яичко его внучки. При этом он разрешил подарить деду Михею на праздник десять рублей.

Но выкупить яичко оказалось не так-то легко. Мальчик не хотел ни за что его отдать. Наконец кое-как обманули ребенка и увезли яичко.

Дед уже спал, да и внучка также заснула. Ей стало легче. Деду отдали яйцо только поутру, в Светлое Христово воскресенье. А он тихохонько, на цыпочках подкрался к спящей еще Маше и положил ей яйцо на столик, а через час, когда она проснулась, дед вошел к ней и, подавая ей огромное яйцо, в котором был запрятан целый кукольный гардероб, сказал: «Христос воскресе!»

Маша начала его целовать и, всхлипывая, едва могла выговорить, что яичко свое она подарила внучонку-Васёнку!

– А это что же? – спросил дед и указал на яичко.

Маша взглянула и остолбенела…

Вечером у Пети с его старшим братом Николаем, его товарищем-гимназистом и дедом завязался длинный спор.

Дед уверял, что это лучшее, что есть в человеке: всегда следовать первому сердечному порыву.

– Она, – говорил он про Машу, – отдала мальчику все, что ей было в ту минуту дорого… Это высокая черта!..

– Таким образом, – возражал товарищ Николая, – вы противоречите первому этическому закону Спенсера…

– Какому-какому закону?! – допрашивал дед.

– А закону, по которому совершается развитие всех этических, то есть нравственных, явлений…

– Какой такой закон! Какой закон! Никогда не слыхал!.. – признавался дед.

– По этому закону, – объяснял докторально гимназист, – всякое элементарное этическое явление уступает место следующему, более разумному…

– Не слыхал, не знавал и знать не хочу ни ваших этических законов, ни вашего Спенсера, – прерывал дед. – Сердце мне говорит, что́ хорошо и что́ дурно, и для меня довольно!.. И я всегда следовал и буду следовать этому указателю…

Но Николай снова сворачивал спор на закон Спенсера и доказывал так основательно, дельно, длинно и скучно, что наконец дед преспокойно заснул в своем громадном покойном кресле.

1897(?)