Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

Алексей Степаныч хлопотал и суетился. Забегал то к тому, то к другому и в особенности старался в последние дни перед выборами. Сход был назначен на среду. Накануне схода он спустился к нижним вышнегорцам и зашел к брату. Он застал его на дворе за починкой сохи.

– Что, брат, творишь? – спросил он, приподнимая меховую шапку с густых каштановых, гладко причесанных волос и смотря искоса на брата своими бойкими зеленоватыми глазами.

Он был красив лицом, хотя сильно портили его веснушки.

– А сам видишь что? Весна на загривке.

И при этом подумал: «Неспроста, видно, пришел милый братец Алексей Степаныч. Редкий гость!»

– Ты зашел бы ко мне, – говорит Алексей Степаныч. – У меня три сохи… У одной сошник-то совсем новый… Да и поручни тебе надо переменить… Это что?!.. – И он ткнул пальцем в совсем измочалившиеся поручни.

Брат ничего не ответил, он только перенял долото из правой руки в левую и развел руками.

Алексей Закромов покряхтел, помялся на месте и сказал:

– А завтра, брат, выборы…

– Знамо дело, выборы, – говорит Иван Закромов и надавливает из всех сил на рассохи, чтобы вогнать их в сошник.

Алексей Закромов что-то хотел сказать, но ничего не сказал, только снял шапку и встряхнул головой.

– Теперича Микитычу завтра будет конец, – начал он тихо и вкрадчиво. – Конец его царствию… и аминь.

– Что так?.. Больно скоро… – говорит Иван. – Он еще мужик ничего… Мужик в силе… Дай Господи ему доброго здоровья и долгих лет.

– Здоров-то он здоров, – говорит Алексей, – да голова-то у него измочалилась… вот что твои поручни. Нам теперь надо голову с головой… Сам знаешь… Не сегодня завтра пройдет под боком у нас чугунка… Место бойкое… Торговое… Капиталы притекут большие. Тут нужно голову как следует… Со смыслом… со смекалкой… а уже Микитыча нам… того… надо на полку поставить.

– А кого же выбрать-то на место его?..

– Как кого? Да Якова Забиркина… Самый подходящий и настоящий голова… Смышленый… сообразительный… Самый… самый настоящий голова.

– А правду Господню он помнит? – строго спросил Иван и уставил свои большие темно-серые глаза на брата.

– Каку таку правду Господню?.. Тебе говорят о деле… торговом… обчественном… а ты правду Господню приплетаешь.

– Да она, брат, везде… и в торговом деле, и обчественном… Третьего дня надо было магазин ставить… обчественный… Кто перешиб у Шмольковых постройку… да соорудил дрянь?.. Яков Забиркин…

– Ну! Да это он… точно… маненько… ошибся.

– В прошлом году был голод… Кому дали раздавать муку?.. А? Якову Забиркину… А он как роздал?.. Богачам да торгашам?! Тоже ошибся, видно…

– Эх, брат!.. Не нам судить…

– То-то – не нам!.. Судить-то не нам… а выбирать-то нам…

И спорили братья долго. Наконец от спора дело дошло до вздоров и до ссоры. Алексей Закромов тыкал брату в глаза – дурака. Иван Закромов кормил его неправдой и чуть не в глаза честил подлецом и мироедом. Оба красные, кричали, спорили, тряслись, кулаками размахивали. У обоих чуть не пена на губах выступила. И кончилось дело тем, что Иван Закромов выгнал брата. Так и сказал:

– Пошел вон!.. Ты мне не брат, а христопродавец!..

– Ну ладно!.. Погоди ж ты ужо… Фрязь чумазая!

И Алексей Степаныч вышел со двора и не помнил, как взошел на гору, и как пришел к себе, и как у него от сердца отлегло.

III

В сущности, он был не злой человек, но крайне вспыльчивый и обидчивый; так же как и брат его. Оба они смотрели на «дело обчественное» по-своему: Иван считал его выше всего и прежде всего, а Алексей думал, что оно само по себе, а свой карман прежде всего.

– Коли ты свой карман устроишь, – говорил он, – так и дело обчественное устроится… а то что же?.. Сам будешь бедствовать и других за собой в мурно потянешь… вон как мой брат Иван-дурак.

На другой день на мирском сходе ссора между братьями снова разгорелась, так что мирянам пришлось разнимать их и усовещивать.

Спорили, шумели и галдели без памяти, даже до сипоты и хрипоты, а выбрали все-таки Микитыча.

– Оно, – говорили, – спокойнее и безобиднее будет.

Прошла пятая неделя, а на шестой в понедельник жена Алексея Степаныча, Авдотья Ивановна, немного простудилась. Ветер был сильный да студеный – накрылась она мужниным кафтаном и побежала к товарке за каким-то пустяшным делом. Туда она добежала скорехонько, а оттуда ветер был встречный да с дождем и снегом, с ног сшибал. В тот же вечер она свалилась. Бабушка с работницей Матреной натерли ее редькой с вином и солью. Уложили в постель. Но это лекарство не помогло. В ночь Авдотья начала бредить и на другой день лежала без памяти. Алексей Степаныч ездил в город за доктором, но доктор отказался ехать за недосугом. Больная промаялась еще дня четыре. Алексей Степаныч поднимал местную икону; но и это средство не помогло, и к концу недели, накануне Вербного воскресенья, Авдотья Ивановна отдала Богу душу.

Это было первое серьезное горе, поразившее Алексея Степаныча. Когда он в заразный год потерял почти всех детей, то он разделил это горе с женой. Он уговаривал и утешал ее, а она ободряла его, и вдвоем они размыкали горе. Смерть жены показала ему ясно, что все мы под Богом ходим, – и он как бы очнулся от обыденной жизни, ее дрязг, хлопот и расчетов. Тогда в опустевшей семье на первый план выдвинулся Леха. Бабушка как будто еще сильнее начала ухаживать за ним – да и Алексея Степаныча потянуло всем сердцем к этому единственному, что осталось ему от семьи, как бы на память от любимой им Авдотьи Ивановны. При взгляде на Алеху у Алексея Степаныча что-то как будто щемило на сердце, и он был с ним особенно нежен и ласков.

«Сиротинка божья!» – думал он на другой день после похорон жены, сидя с Лехой на полу и разглаживая его спутанные волосы.

А Леха посмотрит на него так жалобно и серьезно и скажет тихо-тихо, по секрету:

– Мамка тю-тю! – и вздохнет глубоко-глубоко, совсем не по-детски.

На похоронах, в церкви, Алексей Степаныч издали видел брата, видел, как он прощался с покойницей. Он хотел подойти к нему, но удержался. Сцена у брата на дворе ярко встала в его памяти и захолодила сердце.

«Брат тоже называется… – подумал он, – а от себя чуть не по шеям выгнал – фрязь чумазая!» И гнев выбросил из его сердца всю братскую любовь и приязнь.

И вспомнил он с злорадством, как он выгнал от себя