Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

Леха и Ксютка

(Рассказ)

I

Над речкой Пилёнкой, на крутом обрыве стояла часть большого села Вышнегорского. Другая часть его была расположена внизу, на самом берегу речки. Наверху жили более достаточные мужики. Там была хорошая каменная пятиглавая церковь, была базарная большая площадь, несколько деревянных лавок и лавочек, ямской двор и волостное правление.

Внизу жили мужички победнее – в покривившихся избушках, между которыми были наперечет новые, исправные избы, и между ними только одна двухэтажная.

Наверху жил Алексей Закромов, богатый мужик, жил в большой избе, с семью окнами в ряд, которую не грех было назвать целым домом. Жил он со своей женой Авдотьей Ивановной и маленьким пятилетним сыном. Этот сын – Алеша, или Леха, как его звали в семье, – был единственный из всех пятерых детей, которых схоронили Закромовы и которые умерли все в один месяц, в заразный год, от скарлатины.

Внизу, на берегу Пилёнки, жил родной брат Алексея – Иван Закромов, беднеющий мужик, жил с женой и маленькой четырехлетней дочкой. У него, так же как у брата, было несколько детей, но все они умирали, не дожив до году, и только одна выжила, Аксютка – забавная девочка, толстая, румяная, с белыми волосами и светло-голубыми большими глазами. Девочка постоянно улыбалась, и при этой улыбке на румяных щечках являлись две глубокие ямки. В семье ее звали попросту Ксюткой. Так, говорили, короче и способнее.

Иван Закромов существовал изо дня в день. Голодал и холодал, но ни разу ни у кого не занял ни одной копейки.

– Лучше претерпеть, чем в долгу сидеть! – говорил он и не занимал даже у брата, которому не составило бы большой тяготы дать ему взаймы и десять, и сто, и даже тысячу рублей.

Жена его, Акулина Яковлевна, маленькая, худенькая, но бойкая бабенка, с добродушным лицом и кроткими карими глазками, была спорой, услужливой работницей на семью и постоянно смотрела за всем в доме, шила, мыла и все, насколько могла и умела, починивала и подправляла.

Это была добрая, порядливая семья, за которой, несмотря на ее бедность, никогда никаких недоимок не бывало. Если случалась порой нехватка, то Иван голодал, продавал что-нибудь существенно необходимое, но подати вносил неуклонно – и твердил всегда при этом про себя:

– Бог придавит, Бог и отпустит.

Братья видели друг друга редко, и то больше в летнюю пору. Зимой же Алексею было трудно спускаться к брату с горы, а Ивану еще труднее было подниматься на гору. Да и незачем было всходить ему в «верхнее село», как называли эту верхнюю часть селения «вышнегорцы». Торговлей он не занимался потому просто, что торговать было не на что и нечем, следовательно, и торговая площадь ему была не нужна. В волостное правление он ходил редко – на мирские сходы, а в поля и луга шла дорога понизу и, обойдя село, поднималась полого на гору, длинным подъемом.

Если братья редко виделись друг с другом, то жены их встречались нередко, и Акулина Яковлевна чуть не каждый день забегала со своей Аксюткой к золовке и к брату-деверю Алексею Степанычу. Ее нисколько не тяготил подъем на гору с четырехлетней девочкой на руках. Если какой-нибудь день она не побывала в верхнем селе, то ей как будто чего-то недоставало и куда-то тянуло. Была она бабенка не только юркая, но и общительная и страшная охотница потолковать и покалякать со всякой встречной словоохотливой товаркой.

С Алексеем Закромовым вместе жила его мать – старуха степенная, еще бодрая, хотя ей и шел уже восьмой десяток. Она в доме начальствовала и над сыном, и над невесткой, зато над ней самой начальствовал четырехлетний внучек Леха. Он делал из бабушки все, что хотел: «веревки вил и с маслом пахтал», и этому не могли воспрепятствовать ни мать, ни отец, так как оба они и весь дом были под началом у бабушки.

Леха был очень привязан к его «нижнегорской» двоюродной сестренке Ксютке. Три и даже четыре раза в неделю мать приносила ее к нему и нередко оставляла у Алексея Степаныча и золовки на целый день. Дети жили дружно, любовно и ссорились очень редко: Ксютка, веселая, вечно смеющаяся, не подавала никакого повода к ссорам. Если же такой повод порой случался, то Леха обходил его очень разумно и деликатно. Он никогда не говорил «не хочу», но всегда «изволь» и «на». Иногда Ксютка отнимала у него все игрушки: и полуразбитую глиняную посуду, и изломанную свистульку, и деревянную лошадь, больше похожую на барана, чем на лошадь. Леха все сносил молча и терпеливо, только пыхтел немилосердно, раскрыв рот. На его высоком, выпуклом лбу не появлялось ни одной морщинки, и его густые светло-русые волосы расползались, по обыкновению, вихрами во все стороны, несмотря на постоянную заботу бабушки, которая усердно смазывала их коровьим маслом или смачивала квасом.

II

Один раз, Великим постом, на крестопоклонной неделе, случилась история, рассорившая обоих братьев Закромовых. Был сход, и на нем выборы – в головы. Явились две партии, сообразно двум кандидатам, и оба брата очутились на двух противоположных сторонах – друг против друга.

Одна партия, к которой принадлежал Алексей Закромов, желала иметь головой Якова Антипыча Забиркина, старого богатого мужика, у которого было три лавки и даже одна лавка называлась «галантерейным магазином». Забиркин имел сильное влияние на общественное мнение села Вышнегорского и мечтал забраться в губернский город и там открыть торговлю. Состояние свое он нажил сам, как обыкновенно наживают его деревенские кулаки и мироеды. Алексей Степаныч крепко старался, чтобы Забиркина выбрали односельчане в головы. Он и сам был бы не прочь занять эту должность, но, как мужик смышленый и толковый, он понимал, что лучше пропустить вперед Забиркина, а самому остаться пока за его спиной и орудовать.

– Выберем его в головы, так у нас, – говорил он, – пойдет не та дорога. Яков Антипыч все устроит.

Другая партия, к которой принадлежал Иван Закромов, твердо держалась старого головы, Семена Микитыча, или просто Микитыча, как его звали вышнегорцы. Он был прост и честен; все разбирал и устраивал по-божески. Притом был он церковный староста, то есть был не просто голова, а голова с почетом. Партия за Якова Забиркина уже несколько лет сряду пыталась провести его в головы. Но усилия ее постоянно разбивались об инерцию вышнегорцев.

– У нас, брат, есть Микитыч, – говорили они, – наместа на што-ти