Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

– Завтра Пасха, Влас! – сказал я.

– Ну да, Пасха… А то что ж?

– А Ивашка придет? – самым невинным образом спросил я.

– Ивашка? Что ему тут делать?

И Влас прикинулся, что ему, в сущности, все равно, придет Ивашка или нет.

– Пусть он придет! – сказал я.

– Чего он тут надоедать будет?

– Нет, пусть придет… Я попрошу отца, чтобы позволил…

– Попросите? – спросил Влас и на этот раз взглянул на меня более продолжительным взглядом.

– Я непременно попрошу… Я сегодня вечером попрошу… Я скажу, что мне хочется поиграть с Ивашкой… Ивашка славный мальчик! – прибавил я, желая окончательно завладеть сердцем Власа.

– Ивашка хороший! – сказал Влас, и я заметил, что толстые губы Власа слегка улыбнулись и в глазах его появилась какая-то мягкость.

С этого момента я мог уже считать, что дело мое выиграно; сердце Власа было открыто, надо было только пользоваться случаем. Я так и сделал.

– Влас, а что это там, в пустом сарае? – спросил я.

– А там… Да на что вам?

– Мне хочется знать…

– Вот какие вы… приставальщики!..

– Я никому не скажу, Влас…

– Да там… да что ж там… Там ничего и нет… – попробовал еще раз Влас отделаться от меня. – Пустой сарай, известно, и есть пустой…

– Нет, там что-то есть… Ты туда носил что-то черное, и смолой пахло…

– Смолой! Смола и пахнет смолой…

– Там смола?

– Ах ты, Господи! Да бочки там! Ничего, кроме бочек, и нет…

– Бочки? – с величайшим любопытством спросил я.

– Бочки!.. Смоляные бочки, которые ночью будут гореть около церкви.

– Гореть? Зачем?

– А вы разве никогда не бывали в церкви в пасхальную ночь?

– Нет, никогда не был…

Я действительно никогда еще не присутствовал при этом служении. Как-то всегда случалось, что я в течение целого дня, в субботу, собирался непременно быть там с матерью и отцом, но вечером нечаянно безнадежно засыпал, и меня переносили в постель и не трогали до утра. Но я не знал, что в торжестве принимают участие бочки.

– Как же они горят? – любопытствовал я.

– Да так и горят… Ярко горят… За двадцать верст видно, как они горят.

– А зачем они в пустом сарае?

– Так… Чтоб никто не видел… Потому секрет… Ваш папаша каждый год смолят бочки… Я и в прошлом году смолил их.

– Покажи мне их, Влас, – умоляющим голосом сказал я.

Влас покачал головой, но, видимо, отказать мне не мог.

– Ну, идите уже… Я вам покажу.

И я пошел за ним в пустой сарай. Он притворил за собою дверь, и мы очутились в полнейшей темноте. Мне даже стало жутко.

Но Влас черкнул спичку и зажег свечу в фонарике. Тогда при тусклом свете фонаря я увидел целых четыре бочки. Это были самые обыкновенные бочки, каких я видел множество в своей жизни, которые почему-то – я и до сих пор не знаю почему – называются «сахарными бочками»; но они были совершенно черны и сильно блестели. Густой запах смолы наполнял сарай. На дне бочек, кроме того, был налит слой смолы, уже застывший, в целую четверть толщиной.

– Так это и есть смоляные бочки?

– Они самые. Как стемнеет, их повезут к церкви. Там их я поставлю за оградой, над самой речкой, и, когда в церкви батюшка скажет: «Христос воскресе» и певчие запоют громко: «Христос воскресе», я их тогда зажгу. Вот видите, здесь сверху пакля осталась, эту паклю я и зажгу, и бочки начнут гореть, а люди будут глядеть на огонь и радоваться!

– Влас, возьми меня с собой!

– Куда?

– А туда, где будут гореть бочки.

Влас усмехнулся и покачал головой.

– Вас не пустят. Где ж таки! Да вы и в церковь не попадаете: вы спать будете.

– Я? Ни за что. Я непременно буду в церкви и… и там буду, где бочки горят.

– Нет, не пустят вас… Как можно, чтоб вас пустили?.. А вы про Ивашку-то не забудьте папаше сказать? – напомнил мне Влас, когда я уходил из сарая.

Таково было мнение Власа, но я был совершенно другого мнения.

Впрочем, нет; собственно говоря, я был такого же точно мнения – я тоже очень хорошо знал, что меня не пустят туда, где будут гореть бочки. Ведь это за церковной оградой, над самой речкой… Мать скажет, что я непременно зазеваюсь и упаду в воду. Ей всегда кажется, что со мной должно случиться что-нибудь трагическое.

И тем не менее я был уверен, что буду присутствовать в том месте, где будут гореть бочки. Каким образом это должно было случиться, это была моя глубочайшая тайна.

Таким образом в этот день к двум тайнам, которые хранились в сердцах Анисьи и Власа: у первой – в виде великолепно испекшихся папушников, у второго – в образе смоляных бочек, – прибавилась и третья тайна, хранившаяся в моем маленьком восьмилетнем сердце.

Наступил вечер. Я начал с того, что добросовестно выполнил свое обещание, данное Власу. Увидев отца, я попросил его, чтобы Ивашка завтра пришел к нам, заявив ему, что хочу играть с ним и что он славный мальчик.

– Пусть приходит! – сказал отец. – Играй с ним сколько хочешь!

– Но Влас боится позвать его.

– Чего же он боится?

– Боится, что Ивашка мешает.

– Чему же Ивашка может помешать? Ну хорошо, я сам скажу Власу, чтобы он позвал его.

Затем я твердо объявил, что поеду в церковь. Надо мной посмеивались, комически изображали, как я сяду на диван, нечаянно вздремну, меня перенесут в кровать, и мне будет сниться, что я в церкви.

Но я стоял на своем и очень удивил отца и мать, когда около полуночи оказался не только бодрствующим, но уже одетым по-праздничному. Оделся я при помощи моей старой няни Лукерьи, потакавшей всем моим причудам, и притом так таинственно, чтобы никто не знал, чтобы это было для всех сюрпризом.

И вот меня повезли в церковь, и я стоял рядом с отцом и старался быть бодрым, хотя, если говорить правду, в те моменты, когда я ударял земной поклон, следуя примеру других, мне очень хотелось так и остаться, не поднимая головы, и тут же на месте забыться сладким сном. Но я овладевал собою и вставал.

И вот в церкви произошло движение. Молодые парни подошли к хоругвям и разобрали их по рукам. Священник вышел из алтаря и направился к выходу. Народ последовал за ним.

Отец взял меня за руку, и мы вместе со всеми вышли. Начался крестный ход вокруг церкви.

Но я все поднимал