Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

Сперва пили чай и вели чинные беседы. Настроение только чуть-чуть приподымалось вишневкой, которую пили дамы, и ромом, который мужчины наливали в чай.

Но часов в девять засуетилась Матрена Григорьевна – молодая, рослая бабенка, совершенно под стать своему мужу, энергичная хозяйка, все делавшая сама, без всякой прислуги. На столе появились тарелки, вилки, ножи, стаканчики, вино, водка и множество закусок большею частью домашнего соления. Выпивали и закусывали.

Но вот на большом противне, том самом, на котором он был изжарен, появился на столе поросенок.

– А, – воскликнул дьяк Евлампий, – вот и подсудимый! Но какой же он молодчина, просто даже и не знаешь, с какого конца он лучше. Ну, господа судьи, давайте судить.

Поросенок действительно имел в высшей степени привлекательный вид. Ростом своим и дородностью он напоминал своих хозяев. Кожа у него была розовато-прозрачная, а бока, очевидно набитые той самой таинственной начинкой, которою гордилась Матрена Григорьевна, так и манили разрезать их и заглянуть, что такое в них заключается.

Дьяк Евлампий пододвинул к себе поросенка, взял острый нож и опытной рукой начал разрезать его. Можно было подивиться его искусству необыкновенно аккуратно, даже с каким-то изяществом, отделять от туловища голову и ноги и проводить грань между ребрышками, и при этом так деликатно, что все оставалось на своих местах и поросенок, уже разрезанный на множество частей, для глаз производил впечатление цельного и нетронутого.

– Ну, – сказал дьяк Евлампий, – теперь, Господи, благослови, начинается суд! А кто же секретарь? Почтеннейший Мармидонт, это твоя обязанность!

– Э нет, – сказал Мармидонтов, – я вроде как бы тяжущаяся сторона.

– Да что же, что тяжущаяся? Ты будешь ведь водку наливать, вот и все; ведь водка на всем свете одинаковая – казенная.

– А это правда. Водку, это я могу.

И Мармидонтов в качестве секретаря принялся усердно наливать всем в рюмки водку.

– Начнем, стало быть, с поверхности, а потом перейдем и к внутреннему содержанию. А ну, какова голова? Христос воскрес! – прибавил дьяк Евлампий, подняв рюмку над самым поросенком и опрокидывая ее в рот.

Все сделали то же самое, а затем начали брать с блюда поросенка и закусывать. Себе Евлампий действительно положил нечто от головы. Бухгалтер и Мерлушкин тоже взяли себе каждый по уху.

– Ну что ж, – промолвил дьяк Евлампий. – Видно, что голова по-свиньячему была умная. А вот посмотрим, каковы ножки. Эй, секретарь, действуй!

Мармидонтов усердно исполнял свои секретарские обязанности, наливая в рюмки водку. Дамы, впрочем, скоро отстали и начали придерживаться белого кислого бессарабского вина.

От ножек был сделан переход к ребрам, потом к начинке, рюмки наполнялись с заметной учащенностью, а язык дьяка Евлампия двигался все свободнее. Начинка была жирная, сочная и действительно необыкновенно вкусная, благодаря чему требовалось особенно обильное возлияние.

– А вы, судьи, – говорил дьяк Евлампий, обращаясь к сидевшим по обе стороны его бухгалтеру и письмоводителю Мерлушкину, – кушайте с размышлением, потому приговор от вас потребуется.

Но судьи оба смотрели уже посоловевшими глазами. Головы их не отличались такой выносливостью, как у дьяка Евлампия и у писаря.

Поросенок был съеден дотла, и тогда перешли к другим яствам, которых на столе было изобилие.

– Одно скажу, – говорил дьяк Евлампий, – начинка действительно несравненная, и порося вообще предостойное, а только, само собою разумеется, ничего неизвестно. Может быть, у Мармидонта будет еще лучше. Дары Господни неисчислимы. Вот Матрене Григорьевне дан один дар, а Анне Панкратьевне, может, другой и еще превыше… Ведь вот вам, господа, хорошо, – говорил он, обращаясь к гостям, – вы себе выпиваете и закусываете, а потом домой пойдете, спать завалитесь и, может, будете видеть сладостные сны. А нам, судьям, надобно думать да думать. Вон, примерно, Мерлушкин уже и теперь задумался… Вы полагаете, он спит? Э нет, как бы не так! Это он думает.

А Мерлушкин не только спал, а даже слегка всхрапывал.

Да и вообще удовольствия, какие могли предоставить своим гостям Оглоблины, были исчерпаны, и время заходило уже за полночь. Пора было и расходиться.

– А завтра, господа, все к нам пожалуйте, – заявил Мармидонтов гостям, когда они прощались с хозяевами.

На другой день была пирушка у Мармидонтова. Он жил при волостном правлении.

Большая хата сенями разделялась на две части. Справа было волостное правление, где стояли стол со скамейками по стенам и шкап с бумагами. По левую сторону сеней была комната, в которой жил писарь со своей женой. А в самых сенях, в глубине, был еще темный закоулок, который назывался «холодная» и в некотором роде играл роль места заключения для пьяных и буянов. В случаях крайней необходимости им связывали руки и ноги и отправляли в «холодную», и здесь они проводили время впредь до вытрезвления.

Но по праздникам, когда у них бывали гости, они вступали во владение волостным правлением. Правда, действие это было самовольное и даже воспрещенное законом, но в селе никто особенно не заботился об исполнении законов, и писарь издавна смотрел на это, как на свое право. Да и, в сущности, никому это не мешало, так как по праздникам в волостном правлении никаких служебных действий не полагалось.

Туда переносились стулья, стол, за которым по будням происходили заседания сельского суда и чинились сельский суд и расправа, накрывался белой скатертью, появлялась посуда, бутылки, съестные блюда, и комната принимала жилой вид, и висевшие на стенах портреты важных особ, привыкшие по будням выслушивать разговоры о неплатимых податях и недоимках, о буйстве, разбое и воровстве, о найденных где-нибудь в поле мертвых телах, благосклонно смотрели на весело пирующих.

Гости собрались к Мармидонтову в обычный час. Здоровые желудки их, очевидно, успели преисправно переварить принятые вчера у Оглоблина обильную пищу и питье, и лица у всех были свежие, а глаза выражали полную готовность воспринимать вновь.

Ход событий был совершенно тот же, что и вчера. На этот счет давно уже был выработан и раз навсегда установлен определенный порядок. Хозяева предлагали, гости слегка отказывались, потом пили и ели.

Разница была лишь та, что секретарем на этот раз был назначен Оглоблин, так как Мармидонтов был хозяин. Но Оглоблин столь же исправно, как и вчерашний секретарь, наливал водку и не допустил в этом отношении ни малейшего упущения.

Несколько иной вид являл и поросенок, который был подан к столу. По размерам он нисколько не уступал вчерашнему. По-видимому, это были сверстники. Но бока его не были столь толсты, и вообще видно было, что начинке его не придавалось первенствующего значения.

Но зато