Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

цвет его кожи был действительно необыкновенен. Весь, от маковки до хвоста, он был одинакового, густо-румяного цвета, и когда после совершения всех обрядностей принялись есть его и кожица его попадала в рот, то хрустела на зубах, как нежнейший хрящ.

Выпивали столь же исправно по поводу каждого кусочка, причем дьяк Евлампий говорил, а все остальные слушали, и иногда только Мармидонтов вставлял свои замечания. Вообще, суд, видимо, весь сосредоточился на личности суперарбитра, так как бухгалтер и Мерлушкин только ели и пили, но упорно молчали.

– Ведь вот удивительное дело, – говорил дьяк Евлампий, дожевывая уже третий кусок поросячьего бока и обильно поливая его водкой, – как мудро устроен свет. Из одного и того же предмета человек извлекает многие удовольствия. Вот вчерашнего дня мы пировали у Оглобли, а нынче пируем у Мармидонта, и там и здесь вкушаем поросенка. И может быть, еще три дня тому назад оба они – то есть не Оглобля с Мармидонтом, а поросята – вместе гуляли по полям и из одного корыта пили пойло, может быть, они были закадычными друзьями и одинаковые у них были мысли, а посмотрите, сколь они различаются между собой! Превосходен был вчерашний, но великолепен и сегодняшний, и в то же время сегодняшний не походит на вчерашнего. Глядишь на божий свет и прямо-таки не можешь не воскликнуть от восхищения: дивны дела твои, Господи, ей-ей!

Когда же поросенок был съеден, прежде чем перейти к другим яствам, ожидавшим очереди, дьяк Евлампий поднялся и, напустив на себя важную торжественность, отчего его толстое, добродушное лицо сделалось еще смешнее, чем создал его Бог, откашлялся и провозгласил своим могучим сочным басом:

– Приговор!

Вся публика оправилась, выпрямилась и насторожилась так, как будто и в самом деле ожидала что-нибудь серьезное и важное. Все лица повернулись к дьяку Евлампию, а он и сам, видимо, делал большое усилие, чтобы не рассмеяться, но выдерживал довольно исправно.

– Принимая во внимание, – первое: что, как человек, сотворенный по образу и подобию божию, состоит из тела и души, так и порося должна быть обязательно составлена из мяса и начинки, и как никаким человеческим воображением невозможно представить, чтобы человек жил без души, так и порося не может быть подаваема на стол без начинки…

Он на минуту остановился, протянул свою руку с пустой рюмкой по направлению к секретарю Оглобле, тот моментально налил ему водки, он залпом опрокинул ее в свое горло и продолжал:

– Второе: подобно тому, как человеку надлежит, питая тело свое и содержа его в чистоте и здоровье, и душу свою совершенствовать добродетельными поступками, так и в поросячьем деле совершенство начинки должно быть сопрягаемо с добрыми качествами прочих органов, а особливо – именуемой шкурки, а посему приговорили: просить досточтимую вчерашнюю хозяйку нашу, Матрену Григорьевну, и сегодняшнюю нашу архитриклиншу, достоуважаемую Анну Панкратьевну, доверчиво и ничего не умалчивая, открыть друг дружке тайну, первая – превосходного изготовления начинки, а вторая – великолепного поджарения шкурки до румяности, дабы на будущее время мы имели возможность, будучи в гостях и у Оглобли, и у Мармидонта, вкушать равномерно совершенных поросят со стороны как начинки, так и прочих органов. А по случаю сего суждения и приговора обязаны мы выпить трижды за здоровье Оглобли и Мармидонта и их любезнейших супруг!

И выпили трижды.

А так как хитроумный приговор, сочиненный дьяком Евлампием, доставил удовольствие всем, а в особенности Оглобле и Мармидонту и их супругам, то сейчас же стали пить за здоровье дьяка Евлампия, затем нужно было выпить и за других судей, которые вкушали обоих поросят столь же добросовестно, как и суперарбитр.

Потом начали пить за каждого из гостей поголовно и напились до положения риз.

1911

Леонид Андреев

Баргамот и Гараська

Было бы несправедливо сказать, что природа обидела Ивана Акиндиныча Бергамотова, в своей официальной части именовавшегося «городовой бляха № 20», а в неофициальной попросту «Баргамот». Обитатели одной из окраин губернского города Орла, в свою очередь по отношению к месту жительства называвшиеся пушкарями (от названия Пушкарной улицы), а с духовной стороны характеризовавшиеся прозвищем «пушкари – проломленные головы», давая Ивану Акиндиновичу это имя, без сомнения, не имели в виду свойств, присущих столь нежному и деликатному плоду, как бергамот. По своей внешности Баргамот скорее напоминал мастодонта или вообще одного из тех милых, но погибших созданий, которые за недостатком помещения давно уже покинули землю, наполненную мозгляками-людишками. Высокий, толстый, сильный, громогласный Баргамот составлял на полицейском горизонте видную фигуру и давно, конечно, достиг бы известных степеней, если бы душа его, сдавленная толстыми стенами, не была погружена в богатырский сон. Внешние впечатления, проходя в душу Баргамота через его маленькие, заплывшие глазки, по дороге теряли всю свою остроту и силу и доходили до места назначения лишь в виде слабых отзвуков и отблесков. Человек с возвышенными требованиями назвал бы его куском мяса, околоточные надзиратели величали его дубиной, хоть и исполнительной, для пушкарей же – наиболее заинтересованных в этом вопросе лиц – он был степенным, серьезным и солидным человеком, достойным всякого почета и уважения. То, что знал Баргамот, он знал твердо. Пусть это была одна инструкция для городовых, когда-то с напряжением всего громадного тела усвоенная им, но зато эта инструкция так глубоко засела в его неповоротливом мозгу, что вытравить ее оттуда нельзя было даже крепкой водкой. Не менее прочную позицию занимали в его душе немногие истины, добытые путем житейского опыта и безусловно господствовавшие над местностью. Чего не знал Баргамот, о том он молчал с такой несокрушимой солидностью, что людям знающим становилось как будто немного совестно за свое знание. А самое главное – Баргамот обладал непомерной силищей, сила же на Пушкарной улице была всё. Населенная сапожниками, пенькотрепальщиками, кустарями-портными и иных свободных профессий представителями, обладая двумя кабаками, воскресеньями и понедельниками, все свои часы досуга Пушкарная посвящала гомерической драке, в которой принимали непосредственное участие жены, растрепанные, простоволосые, растаскивавшие мужей, и маленькие ребятишки, с восторгом взиравшие на отвагу тятек. Вся эта буйная волна пьяных пушкарей, как о каменный оплот, разбивалась о непоколебимого Баргамота, забиравшего методически в свои мощные длани пару наиболее отчаянных крикунов и самолично доставлявшего их «за клин». Крикуны покорно вручали свою судьбу в руки Баргамота, протестуя лишь для порядка.

Таков был Баргамот в области международных отношений. В сфере внутренней политики он