Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

И когда экономический бухгалтер и письмоводитель Мерлушкин остановились на вопросе, кого избрать в суперарбитры, – слову этому, которого они раньше не знали, научил их Мармидонтов, – то мысли их как-то сами собою сошлись на одном и том же имени, и оба они почти одновременно произнесли:

– Дьяк Евлампий! Кому же другому быть? Ест за двоих, пьет за троих. Друг и приятель столько же Оглоблина, сколько и Мармидонтова, а следовательно, будет в обе стороны беспристрастен, и к тому же человек необыкновенной веселости.

Так и было решено, что третьим судьей будет дьяк Евлампий. Это был человек уже весьма почтенного возраста. Ему было лет под шестьдесят, но необыкновенно здоровая натура его удивительно стойко выдерживала все натиски, как он сам говорил, – не только внешних врагов, каковы годы и болезни, но и внутренних, каковы непомерное количество принятых им за всю жизнь яств и питий.

В его роскошной густой и кудрявой темной гриве только едва-едва стал серебриться белый волос, а борода совсем была черная и, казалось, никогда не переменит своего цвета.

Голос у него был басистый, звучный. Когда он читал на клиросе, или пел, или просто разговаривал с человеком, то казалось, что в его толстом животе хранится как бы некий резонатор. Такие сочные, полные звуки вылетали из его уст.

Дьячком он остался, собственно, из-за любви своей к деревне. В жизни у него бывали случаи занять место протодиакона в городе или устроиться певцом в архиерейском хоре, но он от природы был склонен к свободной сельской жизни, а также не любил чинопочитания.

– В городе, – говорил он, – такая гибель начальства, что не приведи ты Господи. Каждый старше тебя, и каждому ты кланяйся. А тут, в деревне, я знаю себе одного отца настоятеля, да еще Господа Бога, и оба они добрые. Ну так мне и хорошо. Иной раз и выпьешь лишнее, и накуралесишь. Ну так что ж. И отец настоятель простит, и Господь Бог стерпит. А в городе все такие строгие. Сейчас выговор, взыскание, да в формуляр запишут, и еще на Страшном суде зачтут. А тут в формуляр не пишут, так, может, и на Страшном суде не вспомнят. Где уж! – там и без этого будет много работы.

И когда ему сообщили о третейском суде по поводу жареных поросят и о том, что он выбран суперарбитром, то он, несмотря на свой шестипудовый вес, прямо-таки подпрыгнул от веселости.

– Вот будет потеха, ей-ей! Двух поросят надлежит съесть. А сколько же при этом надо выпить!..

И когда в Страстную субботу он читал на клиросе, то мысли о предстоящем суде порядочно-таки мешали ему читать как следует. Он иное слово повторял не к месту, а другое пропускал, и старый настоятель, который, в сущности, любил его за веселый и беззлобный нрав, не особенно одобрительно посматривал на него из алтаря.

Наступили праздники. Первый и второй день никоим образом нельзя было использовать для заседаний третейского суда, так как суперарбитр с утра до вечера вместе с настоятелем обходили дома прихожан с праздничными песнопениями, собирая в тянувшийся за ними воз всякого рода съедобную добычу. Благодаря этому дьяк Евлампий к вечеру оставался без ног и не был пригоден к исполнению столь ответственной обязанности.

Между тем в обоих домах, у Оглоблина и у писаря Мармидонтова, готовились. Жены того и другого, с одной стороны – Матрена Григорьевна, а с другой – Анна Панкратьевна, обе были женщины трезвые и хозяйственные и терпеть не могли, когда их мужья предавались вину.

Но дело шло о празднике, когда уж так самим Богом устроено, что без вина никак не обойдешься, а кроме того – и это самое главное, – был затронут вопрос хозяйского самолюбия.

Почтенные дамы были между собой в самых наилучших отношениях, постоянно ходили друг к дружке в гости и сплетничали насчет остальных дам, в то время как все остальные дамы тоже сплетничали на их счет.

Они также делили разные хозяйственные секреты, так что Анна Панкратьевна, например, знавшая прекрасный способ заготовлять на зиму шинкованную капусту так, что она до самой осени сохраняла всю свою свежесть, без малейшего умолчания сообщила этот секрет Матрене Григорьевне, а жена приказчика, умевшая выпекать куличи по особому рецепту, открыла тайну этого рецепта жене писаря Мармидонтова.

То же самое, по всей вероятности, произошло бы и с поросячьей начинкой, и с искусством зажарить поросенка до румяности. Но спор, возникший между мужьями, поставил между дамами в этом отношении как бы стену. Обо всем они свободно говорили, открывая друг дружке свои несложные души. Но как только речь касалась поросят, обе тотчас замолкали. И это понятно, так как у каждой был на этот счет свой секрет. В то время как жена писаря знала секрет о румяности, Матрена Григорьевна умела составлять совершенно особенную начинку. Каждой хотелось поддержать репутацию своего дома, своего кухонного искусства.

Разумеется, это было глупо, что их мужья вздумали состязаться в поросятах, и обе они осуждали за это своих мужей. Это было несерьезно для мужчин, занимавших почтенное положение в обществе. Но раз уже это так случилось, каждая считала своим долгом блеснуть и заткнуть за пояс приятельницу.

И они готовились к мирному состязанию.

Встретив Оглоблина в первый день праздника на улице, дьяк Евлампий сказал ему:

– Смотри же, Оглобля, на третий день у тебя будем делать первое заседание. Скажи Матрене Григорьевне, чтобы уж постаралась. Да и сам хорошей выпивки приготовь, потому суд будет сурьезный… А у Мармидонта мы уже на четвертый день позаседаем. Так решено. Закон, значит, такой!

Это, разумеется, он сам и решил, и все приняли это решение с удовольствием. Конечно, и в первые два дня люди ходили друг к другу в гости, ели и пили всласть. Но им недоставало веселого дьяка Евлампия, который обладал какой-то особенной, Богом дарованной ему способностью распространять вокруг себя беззаботную веселость.

После этого Оглоблин пригласил всех знакомых к себе в гости на третий день праздника.

III

Заседание происходило в горнице – чистой комнате, которая и была предназначена для приема гостей.

Часов в семь вечера, когда в церкви отошла вечерня, начали собираться гости. Тут было человек двадцать, мужчин и дам, все народ трудовой, круглый год добывавший для своих семейств пропитание: приказчики, конторщики из экономии, служащие из канцелярии земского начальника, волостной старшина – все люди скромные, молчаливые, предпочитавшие слушать. Руководящими лицами были писарь, умевший говорить много