Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

Толпа народа сильно напирала на нас; меня разъединили с отцом. Я огляделся. Около меня не было никого из своих – ни отца, ни матери, ни няни. Я стал решительно пробиваться сквозь толпу, меня узнавали и давали мне дорогу.

Вот я уже у калитки; я вышел из церковной ограды. А в это время священник уже взошел на церковную паперть, и позади меня слышался его звучный голос: «Христос воскресе из мертвых!» Я бегом пустился вдоль ограды, в ту сторону, где была река, и вдруг остановился.

Четыре бочки, расположенные в недалеком расстоянии одна от другой на крутом берегу, над самой рекой, только что зажженные, ярко пылали. Огромные огненные языки поднимались к небу и красиво отражались в спокойной глубине реки. Множество ребятишек, девчонок, парней и девок толпились недалеко от них и, озаряемые этим пламенем, казались ярко-красными и как-то фантастически прозрачными. А от них падали длинные-предлинные тени, которые колебались, как бы извивались и достигали своими концами до церковной ограды и даже перескакивали через нее.

А Влас, в светлой цветной рубахе навыпуск, в больших сапогах и с космой волос на голове вместо шапки, величественный и таинственный, ходил между бочек, очевидно наблюдая за тем, чтобы они исправно горели. Он казался мне волшебником, способным одним движением руки, при помощи своих четырех бочек, осмоленных им в пустом сарае, озарить целый мир.

И так ярко было пламя, и так далеко бросало оно свет во все стороны, озаряя и извилистую реку, и два ряда камышей по ее берегам, и часть степи, и всю церковь с ее куполом и крестом, что мне, хотя и знавшему уже свет, но очень еще немного, казалось, что эти четыре смоляные бочки действительно освещают весь мир.

Много я потом в своей жизни видел ярко освещенных зал, блестящих иллюминаций, когда горели миллионы электрических огней и были пущены в ход все чудеса искусства, но ничто не оставило в душе моей такого яркого следа, как эти огненные языки, поднимавшиеся от четырех бочек, осмоленных Власом в нашем пустом сарае.

А за оградой раздавался громкий, радостный голос батюшки и целого хора, повторявшего за ним: «Христос воскресе из мертвых!»

Скоро меня нашли. Мать была приятно удивлена тем обстоятельством, что я не упал в реку и не погиб, и, по случаю такого счастливого события, мне было прощено мое своевольство. А на другой день Ивашка бегал у нас по двору, и я играл с ним, и Влас весь день был в превосходном настроении духа и христосовался со всеми, кто только появлялся во дворе.

1898

Третейский суд

I

Ссоры, собственно, не было, а был только спор, но голоса обоим противникам Бог дал такие громкие, что проходившие мимо дома селяне вздрагивали и крестились, думая при этом: не вышло ли у главного приказчика помещичьей экономии какого-нибудь несчастья?

Дело происходило в Страстной четверг, в квартире старшего приказчика Оглоблина. Сам Оглоблин, здоровенный малый, косая сажень в плечах, сидел за столом, угол которого, чтобы не портить скатерти, был прикрыт салфеткой. На салфетке стояла бутылка с водкой, в тарелке лежали пара соленых огурцов и краюха черного хлеба.

Оглоблин только что вернулся из конторы, где перед праздником выдавали жалованье. По дороге он зашел в винную лавку и купил водку для предстоящего праздника. Но когда он дошел до ворот своего дома, навстречу ему попался писарь Мармидонтов, и так как бутылка была в руках Оглоблина, на виду, то Мармидонтов не мог удержаться, чтобы не зайти к Оглоблину. Таким образом и вышло, что бутылка, купленная для праздника, несмотря на Страстной четверток, была откупорена теперь же.

Оглоблин сидел на дощатом, ничем не обитом диване, у стены, а Мармидонтов – на стуле против него.

На Оглоблине был надет русский кафтан, с узкими рукавами, из синего сукна, и высокие сапоги. В этом виде он всегда бывал на работе и не успел переодеться в домашнее платье.

Мармидонтов же шел из церкви и потому был одет в благообразный черный сюртук, а на столе лежала его фуражка с черным бархатным околышем и с кокардой. На кокарду он не имел собственно никакого права, но так как никто против этого не возражал, то он носил ее «для придания веса своей особе».

По внешности он был противоположен Оглоблину. Тот прямо поражал своим здоровьем – краснощекий, мускулистый, несокрушимый силач, он носил длинные русые волосы и русую окладистую бородку. Мармидонтов же был худ, имел длинную шею с сильно выдавшимся кадыком, узкую, остроконечную голову и смуглый цвет лица, изборожденного следами оспы.

Квартира Оглоблина, полагавшаяся ему от экономии, состояла из двух комнат. Одна была выделена как чистая, для торжественных случаев. Там принимали гостей во время именин и всяких праздников. А другая – разделенная ситцевой занавеской на две – служила для остальных надобностей. Передняя часть была вроде столовой, а по ту сторону занавески стояла кровать, и там помещалось семейство.

Оглоблин был молодожен. У него всего год тому назад родился первый ребенок, который и пищал теперь за занавеской, а жена его принимала меры, чтобы он заснул.

Жена Оглоблина терпеть не могла, когда приходил к ним Мармидонтов. Муж ее был человек работящий, дельный, очень ценимый в экономии и никогда не пивший водки без компании. Компанию эту в деревне найти было не трудно, и она допускала, что люди сходятся и выпивают по праздникам. И так как все остальные тоже всю неделю бывали заняты своими делами, то так оно и должно было бы выходить.

Но писарь Мармидонтов попадался на глаза Оглоблину во всякое время. Как-то уж так выходило, что чуть не каждый день, когда Оглоблин возвращался с работы, непременно навстречу ему шел Мармидонтов. А это уже обязательно означало выпивку. Мармидонтов мог пить во всякое время и сколько угодно. И как только он управлялся там, в волости, со своими делами! Должно быть, и дела-то все были такие, что их можно было делать и пьяному.

И она видела, что благодаря этому бездельнику ее муж просто спивается.

Вот и теперь Чистый четверг, люди готовятся идти вечером на Страсти Господни, говеют, постятся. И Оглоблин самым искренним образом купил водку для праздника. Она же